Генри Лайон Олди 
Кукольник

Ойкумена – 1

://www.fenzin.org
«Ойкумена. Книга первая. Кукольник»: Эксмо; М.; 2006
ISBN 5-699-18516-Х
Аннотация

Лючано Борготта по прозвищу Тарталья — человек с трудной судьбой. Юный изготовитель марионеток с захолустной планеты Борго. Невропаст, мастер контактной имперсонации, исколесивший с гастролями половину Галактики. Сиделец печально известной тюрьмы Мей-Гиле на первобытной Кемчуге; позднее — младший экзекутор. Директор театра «Вертеп», возглавивший группу крепостных крестьян графа Мальцова, помещика-филантропа. Подследственный на вудунском курорте Китта; раб помпилианского гард-легата Гая Октавиана Тумидуса, гребец в ходовом отсеке галеры.
Что дальше?
Звезды не дают ответа.
«Ойкумена» Г. Л. Олди — масштабное полотно, к которому авторы готовились много лет, космическая симфония, где судьбы людей представлены в поистине вселенском масштабе.

Генри Лайон Олди
Кукольник

Пролог

«Иногда мне кажется, что наша Вселенная — лишь эпиграф к другой, куда более масштабной и содержательной Вселенной. Фрагмент, припаянный на скорую руку между заголовком и началом. Это не значит, что мы — пустое украшательство и цена нам — грош. Это всего лишь значит, что в случае чего нами можно пожертвовать без особого вреда для общего замысла.
Нас это утешает?
Меня — да».
Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих. «Мемуары»

Обе луны, Розетта и Сунандари, взошли рано.
Плывя в светло-лиловом, глянцевитом, словно его натерли цветным воском, небе, спутницы планеты без лишней суеты преследовали друг друга. Куда спешить, если погоня — лишь способ скоротать вечность? Сегодня, вчера, на прошлой неделе, тысячу лет назад они делали то же самое, не балуя зрителей оригинальностью. Зрители, в свою очередь, не спорили с красавицами, веками любуясь соперничеством лун и тем, как закат ручьями стекает за шиворот горизонта.
Орхидеи, над которыми днем жужжали осы и шмели, смежили венчики. Их поздние сестры, готовясь к ночному визиту бабочек-бражников, сделались похожи на гроздья облаков. Усилившись, аромат цветов волнами струился над зарослями папоротника. Облака вдали, над рощей криптомерий, не остались в долгу, став похожими на орхидеи: волнистые, легкие, с желто-розовыми прожилками по краям и пятнышками кармина в середине.
— Красиво…
— Да уж…
Два старика улыбнулись, смутившись банальности сказанного.
И опять замолчали.
Они сидели в шезлонгах на веранде двухэтажного особняка и курили: один — трубку, второй — толстую самокрутку. Обоим было за восемьдесят. Бодрая, деятельная старость, особенно учитывая достижения современной медицины и тот факт, что средняя продолжительность жизни в здешнем секторе Галактики составляла сто шестнадцать лет плюс-минус три месяца.
Статистические данные, взятые из «Вестника медицины», заслуживали доверия.
Если не доверять статистике, то кому?
Взяв с плетеного столика по стакану, где плескалась душевная порция тутовой водки, старики сделали по глоточку, крякнули и с удовольствием зажмурились. Пили они без закуски и без тостов. Второе выглядело куда удивительней первого. Молча пьют на поминках, где здравицы неуместны. Еще так пьют очень близкие люди, но старики не были похожи на друзей детства, кем за долгие годы все сто раз переговорено и ничто уже не требует лишних слов.
На горьких пьяниц, которым без разницы, как пить, лишь бы выпить, они и вовсе не походили.
Внимательный наблюдатель, изучая стариков, терялся бы в догадках. Судя по мелким нюансам поведения, эти двое познакомились не слишком давно. Взаимная симпатия не заменит привычку, рождаемую временем. Но, с другой стороны, учитывая кое-какие приметы, их можно было счесть и закадычными приятелями.
Зато родственниками их бы не счел никто.
Любитель вертеть самокрутки — смуглый, маленький, с диковатыми чертами лица — явно прилетел издалека. За ушами и на затылке у него топорщился седой, жесткий, коротко стриженный «газон», напоминая колючки ежа-альбиноса. Тощие ручки-ножки в сочетании с брюшком, выкаченным за поясной ремень, делали человека смешным; сонные, припухшие глазки усиливали комическое впечатление.
Из одежды на «комике» имелась юбка до колен и кожаный фартук, где над кармашком выжгли эмблему: паук держит в лапках муху.
Все.
Хорошо, что ночь предполагалась теплая.
Зато трубокур одевался стильно, можно сказать, со вкусом. В нем чувствовалась если не порода, то умение вращаться в свете. Шорты из натурального волокна, рубашка навыпуск с пуговицами, каждую из которых украшал скромный голозначок «Lazzaro Sforza»; на ногах — сандалии ручной работы. Дородный, крепко сбитый, он дымил трубкой, распространяя запах вишневого табака, и раздувал ноздри орлиного носа, словно намеревался чихнуть.
Лысая как колено голова вызывала сомнения: росли ли на ней волосы хотя бы в молодости? Зато руки оказались волосаты сверх меры. И вполне энергичны, судя по легкости, с какой они потянулись к тыкве-долбленке, желая «освежить» содержимое стаканов.
— Не напивайтесь! — строго предупредила их снизу женщина, возясь у вкопанного в землю стола. — Успеете еще!
Щеголь прикусил трубку крепкими, похоже, имплантированными зубами.
— Да мы по капельке!
— Знаю я вас… Поставь на место, кому сказано!
Лысый щеголь подчинился, а его комический собутыльник вздохнул.
Женщина — ее следовало бы назвать толстухой, да мешала бойкость, с какой она двигалась, — оправила чепец и взялась за нож. Четвертушки курицы под ее пальцами и лезвием ножа живо теряли первозданный вид, превращаясь в одинаковые кусочки мяса без костей. Взлетев в воздух, они отправлялись мариноваться в кастрюлю с «толкушкой»: смесью куркумы, семян кинзы и сушеных корней турмерика с солью, сахаром и измельченным арахисом.
Рядом ждали своего часа деревянные шпажки.
Опытная хозяйка, женщина приготовила заранее даже веничек из лимонной травы — сбрызгивать курицу маслом, когда она зашипит на углях в мангале.
— Чш-ш, Дамби! Чш-ш, маленький!
Реплика адресовалась домашнему тапиру, совсем еще детенышу — тапир щипал траву, привязанный к декоративному плетню. Старшие родичи Дамби после вечерней дойки мирно отдыхали в хлеву, а этот, видимо, любимец хозяйки, никак не желал угомониться. Вытягивал короткий хобот, фыркал, топал, подвижностью напоминая диких сородичей, ведущих преимущественно сумеречный и ночной образ жизни.
Шерсть Дамби покрывали белые пятна и полосы, очень красивые на коричневом фоне. С возрастом «украшения» обещали слиться по бокам и на спине в единый серебристый чепрак. Когда за озером, над невидимым отсюда космопортом раздался тоненький, еле слышный визг, сигнализируя о старте корабля, тапир засвистел в ответ, совершенно не боясь постороннего звука.
Должно быть, привык.
Обратив внимание на пристальный взгляд старика с самокруткой, обращенный в сторону кастрюли, женщина хмыкнула, нанизала три кусочка сырого, пропитанного специями мяса на шпажку и бросила страдальцу. Тот ловко поймал еду над перилами веранды, кивком поблагодарил и принялся возиться с мясом.
Обжарить шашлычок он не попросил.
Тощие, узловатые пальцы снимали курятину со шпажки, с тщанием разбирали на аккуратные, тоненькие, словно паутинки, волоконца и лишь потом отправляли в рот. В действиях старика крылось что-то от сомнительного искусства патологоанатома.
Следить за ним было чуточку страшновато.
Второй старик поднялся из-за столика и вразвалочку стал прогуливаться вдоль веранды. На внешней стене дома с этой стороны торчали вбитые и загнутые кверху гвозди, на которых висели куклы. Марионетки. Десятка полтора; возможно, больше. Кто и зачем развесил их именно здесь, оставалось загадкой. На ночь кукол имело смысл убирать под крышу, сберегая от ночной росы.
И вообще, веранда — не куклохранилище.
Впрочем, готовить еду на ночь глядя тоже не слишком правильная идея.
Окутанный душистым облаком дыма, старик прошел мимо куклы, изображавшей помпилианского гард-легата военно-космических сил в полном обмундировании. Миновал трех дам: миловидную брамайни, одетую в робу и штаны мышиного цвета, и двух красоток в роскошных туалетах — темнокожую вудуни и помпилианку-брюнетку.
Мастер-изготовитель передал даже стервозность в глазах брюнетки.
Насладившись женскими прелестями, старик задержался у двух детей-близнецов, рыжих и конопатых, с невыразительными лицами гематров. И наконец остановился у крайней справа куклы — ничем не примечательного человечка, одетого эстет-распорядителем. Сюртук цвета морской волны с вставками розового атласа, белоснежная сорочка, лосины жемчужного оттенка, высокие ботинки на шнуровке…
Казалось, скромной марионетке не слишком удобно в ярких одеждах.
Ветер коснулся ее легчайшим пером, кукла зашевелилась, стараясь отвернуться от любопытного зрителя. В ответ трубка пыхнула дымом, скрывая усмешку, и старик вернулся к столику. По дороге он протянул руку к перчаточной куколке, лежавшей на подоконнике, — из-за потешной круглой головы, слишком большой для тряпичного тельца, кукла выглядела спящим карликом.
Но, передумав, брать не стал.
— Не трогай! — с опозданием пригрозила хозяйка. — Вот несчастье, все ему надо…
Не требовалось быть телепатом, чтобы понять: трое людей возле дома — ждут.
Кого?
Чего?
Чтобы выяснить это прямо сейчас, телепат не помешал бы. Но даже самый опытный пси-сканер не сумел бы сказать однозначно:
«Дождутся ли?»
Будущее, как и прошлое, капризно, надежно скрывая свои тайны. Хотя о прошлом мы можем вспоминать, а на будущее можем надеяться. Слабое утешение, но другого не дано.
А по небу плыли две луны, не интересуясь заботами людей.

Часть первая
Китта

Глава первая
«Вертеп» едет на гастроли

I

— Уважаемые пассажиры!
Бархатное контральто бортовой информателлы потекло со всех сторон, усиливаясь и привлекая внимание. Впрочем, звук быстро сконденсировался в стандартной точке: над дверью каюты, на фут ниже мерцающего потолка.
— Наш грузопассажирский лайнер 2-го класса «Протей» успешно завершил РПТ-маневр и вышел на финальный отрезок траектории. Экипаж рад приветствовать вас в системе альфы Паука…
На всякий случай информателла пустила в эфир запись бурных и продолжительных аплодисментов. То ли экипаж таким образом приветствовал пассажиров, то ли пассажиры благодарили экипаж за успешный маневр.
Овация достигла апогея и стихла.
— Расчетное время до планеты Китта, конечного пункта нашего рейса — один час тридцать семь минут. Предлагаем вам полюбоваться незабываемыми видами планетарной системы альфы Паука, одного из красивейших уголков Галактики. Сейчас вы можете видеть, как выглядит точка входа корабля в систему после выполнения РПТ-маневра…
Торцевая стена каюты непринужденно растворилась в воздухе, и на пассажиров рухнула звездная бездна.
— Ух ты! — выдохнул непосредственный Степашка. Лючано невольно усмехнулся, вспомнив, как завопил с перепугу, впервые увидев исчезновение стены. Тогда ему показалось, что он стремительно падает в открывшуюся за бортом ледяную бесконечность, а колючие лучи звезд пронзают его насквозь вязальными спицами. Он орал, наверное, минуты полторы, отчаянно вцепившись в сиденье. Над ним смеялись, показывали пальцами — многие, но не все. Кое-кто, похоже, прекрасно помнил свой первый перелет и сочувствовал мальчишке: дрожащему, наивному, уверенному, что умрет через секунду. Чужой ужас часто вызывает смех, особенно если смеющийся уверен в собственной безопасности; часто, но, к счастью, не всегда. А маэстро Карл сказал, чтобы дураки заткнулись, и дураки действительно заткнулись. Потому что маэстро зря не говорил.
Это было давно.
Сейчас за кормой медленно закрывался, стягивая лепестки к центру и оседая внутрь себя, лаковый бутон черного тюльпана-гиганта. Так выглядит место выхода корабля из разрыва пространственной ткани. Как можно в непроглядной тьме космоса различить, казалось бы, столь же черный «тюльпан» — это всегда оставалось для Лючано загадкой. Тем не менее инфернальный цветок фиксировался не только обычным зрением, но и приборами. Другой оттенок мрака? — глупости. Глянцевый? матовый?! — нет, нет, нет…
Любые градации качеств, любые образы в данном случае пасовали, бессильные найти аналогию и успокоить взбаламученный рассудок зрителя.
«Тюльпан» был чуждым.
Инородным.
«Как открытая рана на теле?..»
Лючано усмехнулся, откинувшись на спинку койки. Дурацкое сравнение, неправильное. Слишком пафосное, а значит, бессмысленное. Но почему-то именно оно с завидной регулярностью являлось ему год за годом. Через пару часов «тюльпан» окончательно закроется и воссоединится с окружающим пространством, вольется в него, став единым целым. Рана затянется. К тому времени «Протей» успеет сесть на планету, а некий Лючано займется обыденными заботами, оставив пустые домыслы богатеньким туристам.
Им хоть времени, хоть денег — все едино девать некуда.
— …можете наблюдать живописный пояс астероидов, расположенный между Н’голой и Амбвенде, седьмой и восьмой планетами системы. Наш лайнер входит в систему под углом к плоскости эклиптики, так что мы пройдем над поясом на безопасном расстоянии. А пока перед нами разворачивается это захватывающее зрелище, позвольте кратко ознакомить вас с историей и основными особенностями планеты Китта. Четвертая от центрального светила…
Никита, курносый и веснушчатый, досадливо ковырялся мизинцем в ухе, стараясь отодвинуться подальше от виртуального источника звука. В тесноте десятиместной каюты 3-го класса это оказалось весьма проблематично. Ничего, потерпит. Скоро посадка, не оглохнет.
Чай, не барин!
Последнему выражению Лючано научился у того же Никиты.
«Интересно, — думал он, вполуха слушая назойливое пение информателлы, — из каких соображений, чем выше цифра в классе каюты, гостиничного номера или корабля, тем этот номер, каюта или корабль хуже и дешевле? Зато чем выше „звездность“ отеля, тем отель помпезнее и дороже? „Протей“, на котором мы летим, — одно название, что „лайнер“. Грузопассажирская лохань, старая и раздолбанная посудина. Лайнеры — они чисто пассажирские, без всяких сомнительных „грузо“. И каюты люкс 1-го класса на „Протее“ вряд ли потянут хотя бы на третий, по меркам какого-нибудь „Амадеуса“ или „Садху“. Не говоря уже о круизных звездолетах класса „прима“…»
На «приме» Лючано в свое время довелось выступать с представлением.
Впечатления остались незабываемые.
— …была открыта и колонизирована расой Вудун около семисот унилет назад. Мощное излучение альфы Паука — голубого гиганта класса BG-18a, спектр которого значительно смещен в ультрафиолетовую область, — а также уникальный, не имеющий аналогов состав атмосферы дают представителям светлокожих рас неповторимую возможность в течение недели приобрести стойкий густой загар модных оттенков, без малейшего риска получить даже минимальные ожоги. Забудьте про смягчающие кремы и лосьоны! Загорайте весь световой день напролет! К услугам туристов личные бунгало, коллективные пансионаты и фешенебельные отели. Вас ждут спортивные комплексы, лечебно-оргиальные танцплощадки, экстрим-сафари, здравницы Вудун — лучших медиков Галактики! — и, разумеется, первоклассные пляжи, омываемые теплыми водами пяти океанов. Местная кухня разнообразна и экзотична…
Рассказ об «основных особенностях планеты» окончательно превратился в навязчивую рекламу вудунских курортов. Лючано фыркнул и перестал внимать восторженному словоизвержению информателлы. На Китте он уже успел побывать.
Правда, много лет назад.
Вряд ли за эти годы курорт сильно изменился. Одни отдыхают, другие на них пашут. И все презирают друг друга: трудяги — бездельников, бездельники — трудяг, заработавший больше — заработавшего меньше, отдохнувший неделю — отдохнувшего три дня; обитатель бунгало — проживающего в отеле, дама с кофейным загаром — даму с загаром цвета корицы, сидящий на террасе ресторана «Ананси» — сидящего в открытом кафе «У дядюшки Мбенге», зритель — паяцев, паяцы — зрителя и директора цирка заодно…
«Не слишком ли нервный способ скоротать время? — одернул себя Лючано. — Лучше считать овец или отлетающие корабли…»
До входа в атмосферу оставалось меньше часа. Поясница изрядно затекла. Следовало размять ноги, пока зеленые сполохи на потолке не сменились ярко-алыми и информателла не объявила о необходимости вновь занять гелевые ложа-компенсаторы. Мрачно зыркнув на притихшую труппу — мол, оставайтесь здесь и смотрите мне! — Лючано небрежно мазнул ладонью по двери.
Считав папиллярный узор зарегистрированного пассажира, створки дверной мембраны со змеиным шипением ушли в стены, чтобы через секунду сомкнуться за спиной.
В коридоре ничего интересного не было. Тусклые блики панелей, неотвратимо стареющий биопласт обивки, сплошь в морщинах и отечных выпуклостях; ряды прозрачных контейнеров с мутным субстратом — обиталища регенеративных бактерий. Через каждые семь шагов — откидные сиденья индивидуальных кабинок для курения и ароматерапии. Одну из кабинок только что активировали: сиденье накрыл матовый купол, сквозь который виднелся неясный силуэт курильщика.
Лючано с хрустом потянулся, сделал дюжину наклонов вперед-назад, покачался с пятки на носок. Перевел дух, прислушиваясь к собственным ощущениям. Да, полегчало. Возвращаться в каюту не хотелось, и он направился к стационарному авто-стюарду за бесплатным кофе. Кофе в эконом-отсеке для малообеспеченных подают жидкий, с синтетикой, но терпимый. Случалось давиться и куда худшей бурдой. На Китте кофе, вне сомнений, превосходный — только, если забудешь про цены, останешься без штанов…
Табло автомата вспыхнуло, демонстрируя скудное меню. Не колеблясь, Лючано выбрал двойной глюкозированный «фаст». Автомат утробно хрюкнул и выдвинул лоток. В углублении исходила паром одноразовая чашечка.
— Приятного вхр-р… ремяпр-хр… — каркнуло из «кофеварки».
За поворотом затопали босые ноги. Лючано посторонился. Мимо него, переговариваясь вполголоса, прошла сменная бригада брамайнов-толкачей: все низкого роста, смуглые, бритые наголо, сухощавые — чтоб не сказать «изможденные», — в одних набедренных повязках. Двое аскетов вообще напоминали ходячие мумии. На их шеях болтались «гирлянды Шакры»: искусственные цветы чуть-чуть светились, пользуясь любой возможностью для аккумулирования избыточной энергии носителя.
«Слишком резво шагают для восставших покойников…» — ухмыльнулся Лючано, стараясь не расплескать кофе. И подумал, что ухмылка, да и вся шутка в целом вышли слишком ядовитыми для случайной встречи в коридоре звездолета.
Не выспался, что ли?.. Злопыхаем без причины…
Брамайны шли отдыхать: корабль садился не на энергии толкачей, гнавших посудину всю дорогу, а на посадочной гематрице, специально исчисленной под финальный участок маршрута. Гематры свое дело знают: ювелирная точность посадки гарантирована, можно не сомневаться. А аскеты наконец получили возможность отоспаться и восстановить силы.
Небось для этих работа на «Протее» — за счастье. Нищета, грязь и дичайшее перенаселение родных планет брамайнов известны всем. Там каждый, лишь бы сбежать с милой родины, наизнанку вывернется…
Потолок замигал красным. Над головой разлился патокой голос информателлы:
— Уважаемые пассажиры! Наш лайнер приступает к выполнению орбитального маневра. Просьба занять ложа-компенсаторы. Повторяю…
Лючано выругался сквозь зубы: вот так всегда!
В два глотка прикончив кофе, он швырнул чашечку в довольно чавкнувший раструб утилизатора и поспешил к каюте.

II

С багажом вышла заминка. Вся труппа успела получить свои сумки, баулы и рюкзаки, а любимый саквояж и чемодан с личными вещами директора до сих пор блуждали где-то в недрах сортировочного комплекса. В итоге Лючано махнул рукой Степашке, которому доверял больше других:
— Ты главный! Веди народ занимать очередь на досмотр!
— А вы? — испугался верный Степашка, цепляясь за рукав начальства.
— Веди, я догоню!
— Тарталья, вы недолго… я их боюсь, фараонов…
— Идите, кому сказал!
Провожая труппу взглядом, он остался ждать, когда бестолковая техника отыщет утерянное барахло, отправит в нужный сектор и на табло с номером их рейса загорится надпись:
«Лючано Борготта, полноправный гражданин. Багаж: два места».
Борготта — так звучала настоящая фамилия Лючано. Но вся труппа звала его Тартальей: Злодеем, Человеком-без-Сердца. Он не возражал. Тем более что прозвище придумал себе сам, много лет назад, когда вернулся в труппу — не в эту, а в старую, где командовал маэстро Карл, — после отбытия срока заключения. Коллеги вначале посмеивались: «Ну какой же ты злодей, малыш? Из тебя злодей, как из вудуна гематр!» Скоро коллеги смеяться перестали. Прозвище прилипло, стало естественным, а через некоторое время Лючано начал ему соответствовать.
Не сразу, постепенно.
— Вниманию встречающих рейс номер 64/12-бис Сиван — Китта! На трассе в районе Слоновьей Головы зафиксирована активность флуктуации континуума класса 1C-14+ согласно реестру Шмеера-Полански. В связи с этим в маршрут внесены коррективы. Яхта «Красотка», выполняющая рейс 64/12-бис, прибудет с опозданием на восемь часов. Приносим извинения за доставленные неудобства.
— Кракен, двигун ему в глотку! — проворчал крепыш в темно-лиловой потертой куртке корабельного механика. Нашивки с рукава куртки были неумело спороты. — Два раза его, падлюку, «Ведьмаки» гоняли! Уходит, прячется, а потом опять всплывает. Отожрался где-то, тварь. Прошлый раз 7- был. А теперь 14-1 — года не прошло! Если до 17+ дорастет — сторожа его не сдюжат. Без антиса не справятся, точно вам говорю.
Крепыш ждал багаж вместе с Лючано. Не склонный поддерживать разговор, Тарталья молча кивнул, соглашаясь. Будто нарочно подтверждая слова механика, информателла космопорта не замедлила сообщить:
— Движение на трассах в районе Слоновьей Головы будет восстановлено в полном объеме в течение ближайших трех суток. Для зачистки района направлены два патрульных крейсера класса «Ведьмак» с рейдером поддержки.
— Ну, вдвоем патрули, может, скотину и прижучат, — без особой уверенности буркнул крепыш, дергая вислый ус цвета спелой пшеницы.
А багаж все мотался по сортировке. Конечно, лети клиент бизнес-классом и не на зачуханном «Протее» — небось все бы давно нашлось. А если и пришлось бы ждать, то уж никак не в душном гулком зале, где единственное кресло занято скучающим чернокожим охранником-вудуном, на поясном крюке которого дремлет, свернувшись в кольца, полицейская мамба. Охранник, понятное дело, змею контролирует, но даже самые законопослушные и добропорядочные граждане стараются держаться подальше от «напарников».
Сквозняк таскал из угла в угол обертки от дешевого мороженого, пустые пачки из-под сигарет и надорванные пакеты. От пакетов за десять шагов несло вонючим бетелем. Скребясь о стыки лент полового покрытия, мусор играл картинками анимированных реклипов и неразборчиво шептал «завлекалочки», потерявшие всякий смысл.
— Пассажиров, отбывающих рейсом 97/31 Китта — Октуберан — Магха отправлением в 13:44 по местному времени, просим пройти на посадку к 124-му выходу терминала «Гамма». Повторяю…
Шепот рекламных оберток раздражал. Вездесущий голос информателлы раздражал тоже. И долгое отсутствие багажа. И грязный зал ожидания. И охранник с его жуткой мамбой — та наконец проснулась и теперь с явным неодобрением водила из стороны в сторону ромбовидной головой, мелькая темным раздвоенным жалом. И… В последнее время Лючано многое раздражало. Почти все.
«Признайся, Тарталья: был бы ты сейчас доволен жизнью, если бы летел бизнес-классом? Комфортабельный релаксаторий, вместо охраны — смуглые милашки за стойкой бара. Дармовые напитки входят в стоимость перелета: пока пассажир не покинул терминал, он — клиент компании. Мягкое полиморфное кресло. В ушах — квазиживые фильтр-слизни с индивидуальной настройкой. Удобно: слышишь только то, что касается непосредственно тебя. Остальную дребедень слизень надежно глушит. Персональный реалайзер с новостями и пикантными ток-шоу…»
Да, заманчиво. Тем более деньги есть. Регулярно бизнес-классом не полетаешь, но время от времени… Почему бы и нет?
Потому.
Лючано помнил, на что откладывается львиная доля гонораров. Да и с теперешним его характером он даже в уютном зальчике бизнес-класса нашел бы, от чего прийти в раздражение. Мало джина в «Еловом утре», кофе слишком горячий, милашка за стойкой чересчур вертлява. Слизняк ворочается в ухе, кресло с жесткой обивкой. По новостям крутят сплошную чернуху:
«Ширится конфликт в секторе вехденов, известных как Хозяева Огня. После таинственной гибели лидер-антиса империя, еще недавно имевшая статус стабильной… мятеж на столичной планете Фравардин, коллапс экономики… бунт сепаратистов на Михре. Намерения помпилианцев урвать кусок от рушащегося колосса… захват планет Тир и Абан под предлогом…»
Если бы не военно-торговый союз с брамайнами, империя вехденов развалилась бы еще вчера. Но, похоже, к тому идет: Хозяева Огня не в состоянии выполнять торговые соглашения с аскетами, а легендарное терпение брамайнов, несмотря ни на что, имеет границы. Особенно когда речь идет о существенных убытках для всей Агломерации.
Политика, подумал Лючано.
Ненавижу.
Над головой звякнуло, на табло возникла долгожданная надпись. Лючано ударил ладонью по идентификатору. Вскоре транспортер выплюнул через дезинфицирующую мембрану его чемодан и саквояж. Мембрана чмокнула и сомкнулась; снова звякнуло, на табло возникла следующая надпись, приведя крепыша в буйный восторг. Не глядя на нее — неприлично пялиться на чужие данные, да и зачем? — Тарталья подхватил багаж и поспешил в сектор досмотра.
— …а паспортов, значит, нет?
— У пана директора есть. А у нас — справки.
— Ну-ка, позвольте… О-сел-ков Степан… Гражданства нет. Частичное поражение в правах. Находится в ограниченной собственности… Потрудитесь объяснить!
— В крепости мы, ваше высокоблагородие.
— В какой крепости?
— У его, значит, сиятельства графа Мальцова, с Сеченя.
— Сечень, Сечень… Это в Архиерее?
— Ага, ваше высокоблагородие. Бета Архиерея. Там, в путевом листе, все написано.
Отвечая, Степашка с восхищением изучал форменную рубашку офицера: шелк с изумрудным отливом, золоченые пуговицы, на груди — россыпь значков, на плечах — погоны с восьмиконечными звездами. «За такую роскошь, — читалось на простоватой физиономии Степана Оселкова, частично пораженного в правах, — душу продать не жалко…»
К сожалению, таможенник не оценил чужую зависть по достоинству.
— Рабы, что ли?
— Никак нет! Говорю ж, крепостные мы…
С вниманием, не предвещавшим ничего хорошего, таможенник уставился на Степашку, затем окинул цепким взглядом притихшую труппу. На его поясном крюке зашевелилась мамба.
Мамбе не нравились люди без паспортов.
— В крепости? Очень интересно. — На унилингве таможенник говорил прекрасно, без малейшего акцента, в отличие от бойкого, но косноязычного Степашки. — И где же ваш… э-э… крепостник? Хозяин? Или его доверенное лицо? В бега податься решили?
— Да ни боже ж мой, ваше высокоблагородие! — всплеснул руками Степашка, честный, как святой под присягой. — Пан директор с нами летит, у него, значит, и доверенность, и паспорт, и все бумаги…
Таможенник позволил себе скептическую ухмылку.
— Вы прилетели, а директор, значит, летит? Кстати, директор чего?
Уловив не слова, а интонацию, к офицеру живо подтянулась пара рубежников с шевронами сержантов, синхронно сплюнув бетельную жвачку в утилизатор. Их пояса оттягивали кобуры, из которых грозно торчали рукояти мультирежимных разрядников «Тарантул»… Рядом болтались браслеты силовых наручников.
Возможно, в другое время и в другом месте эта парочка в алых форменных шортах выглядела бы комично, но только не в данном случае. Рубежник или полицейский при исполнении редко располагает к веселью. Особенно если ты — объект его профессионального интереса.
— Здесь я! Прошу прощения, задержался! Багаж получал…
Лючано грубо растолкал очередь и предстал перед таможенником, торопясь извлечь необходимые документы.
— Кто вы такой?
— Лючано Борготта, полноправный гражданин. Директор «Вертепа», художественного театра контактной имперсонации графа Мальцова.
— Паспорт? Доверенность?
— Извольте.
— Надзорное обязательство?
— Вот.
— Приложите ладонь к идентификатору.
Лючано приложил.
Толстогубое лицо таможенника ничего не выражало. Лишь слегка раздувались ноздри широкого приплюснутого носа, украшенные должностной татуировкой. Вудун словно к чему-то принюхивался. На табло портативного идентификатора он не смотрел: информация в расширенном объеме подавалась на биолинзы-симбионты офицера. Разглядеть их не представлялось возможным, но Тарталья был наслышан о таможенных профессиональных аксессуарах.
«Пусть он не дочитает до отметки про судимость, — молился про себя Лючано. — А если дочитает, пусть не сочтет препятствием для въезда на Китту! Визу дали без проблем, теперь главное, чтоб этот не уперся…»
Спустя минуту лицо офицера ожило. Он приветливо улыбнулся:
— Все в порядке, баас Борготта. Благодарю за сотрудничество. Итак, сколько… м-м… крепостных в вашем театре?
— Одиннадцать человек. Список есть в доверенности и в надзорном обязательстве. Доверенность генеральная, на пять лет. Прошу обратить внимание.
— Вижу. Поставьте багаж на транспортер. Вы не возражаете, если моя мамба его проверит, пока мы с вами уладим все формальности?
— Не возражаю.
Теперь офицер обращался только к Лючано. Остальные перестали для него существовать. Крепостные. Почти рабы. Почти вещи.
— Перед досмотром не желаете сделать заявление? Наркотики? Радиоактивные материалы? Взрывчатые вещества? Опасные амулеты?
— Нет.
— Яды? Аккумуляторы емкостью выше 5-го класса?
— Нет.
— Оружие мощностью выше 2-го гражданского значения?
— Церебральный парализатор «Хлыст». 1-е гражданское значение, разрешения не требуется. Больше ничего.
— Покажите, пожалуйста.
Тарталья открыл саквояж и продемонстрировал таможеннику маленький парализатор установленного образца. Ортопедическая рукоятка из черного пластика, короткий титановый ствол, хромированный спусковой крючок; под прозрачной накладкой — гематрическая печать разрешенной мощности.
Вудун кивнул, сверкнув серьгой в правом ухе.
— Закрывайте. Итак, баас Борготта, вы — директор театра. Актеров вижу. А где ваш реквизит?
Когда и каким образом таможенник отдал приказ мамбе, Лючано не заметил. Просто смертоносная змея длиной в полтора человеческих роста вдруг пришла в движение. Она плавно стекла с поясного крюка на транспортер и с тихим шелестом заструилась меж сумок, чемоданов и рюкзаков труппы, то и дело высовывая раздвоенный язычок и тычась им в сваленные грудой вещи. Зрелище завораживало. Тарталья с заметным усилием оторвал взгляд от мамбы, выпустив ее из поля зрения.
— А мы и есть — реквизит, — пожал плечами он. — Повторяю, у нас театр контактной имперсонации. Кукольники мы. На профессиональном жаргоне — невропасты. Никогда не слышали?
— Кажется, что-то краем уха… — неуверенно протянул офицер. — Можете пояснить вкратце?
Похоже, ему очень хотелось спросить: «Где же тогда ваши куклы?» — но он боялся выставить себя полным идиотом.
— Если вкратце, то невропасты нашего профиля на сцену не выходят. Они всего лишь помогают заказчикам осуществить их прихоть. Вступают в контакт с клиентом и оказывают необходимое содействие. Суфлер, балетмейстер, режиссер и психоаналитик в одном лице, если совсем грубо.
— О! — На иссиня-черном лице таможенника возникло понимание. — Нечто вроде одержимости Лоа?
— Вы нас переоцениваете, офицер. Скажу честно: мы всего лишь развлекаем почтенную публику. Наше скромное искусство не идет ни в какое сравнение с талантом вашей расы…
Капелька лести на таможне еще никому не вредила. Главное, соблюсти меру.
— Вот, не желаете бесплатный буклет? Там написано более подробно. Есть короткие эпизоды из постановок, разрешенные клиентами для распространения…
— Спасибо, — офицер принял буклет. — Ознакомлюсь на досуге. Желаю удачных гастролей.
Мамба вернулась на поясной крюк. Сержанты, видя, что их вмешательство не требуется, потеряли интерес к происходящему, отошли в сторонку и вновь принялись меланхолично жевать бетель. Однако Лючано по опыту знал: при малейшем намеке на проблему сержанты очнутся и ревностно приступят к исполнению служебных обязанностей.
— Ваши документы, баас Борготта. Добро пожаловать на Китту.
— Благодарю.
Лючано на всякий случай удостоверился, что при активации паспорта над ним немедленно всплывает шарик визы (на Китте шарик напоминал бусину из аксарской бирюзы), а в справках труппы стоят обычные голографические печати, — и лишь тогда двинулся к выходу.
Слегка чесалось левое запястье: браслет-татуировка давал знать, что перешел на местное время. Тарталья мельком взглянул на часы. Сейчас на сгибе кисти, как всегда по прибытии на очередную планету, «накалывался» второй циферблат с киттянской градуировкой. Сутки на Китте были длиннее стандартных, и вудуны избрали самый простой способ их деления: разбили на двадцать четыре часа. Только каждый час состоял не из шестидесяти, а из семидесяти пяти минут.
Коэффициент перевода — 1,25.
Адаптировать организм будет несложно: в первый раз, что ли? Труднее всего ему пришлось на Тишри, одной из планет гематров, где Лючано гастролировал вместе с «Filando» под руководством маэстро Карла. У «ходячих компьютеров» оказалось целых семь систем счисления, в том числе десятичная и двоичная — в разбивке суток. После этого семьдесят пять минут в часе на Китте — детская забава.
В конце пустого коридора их ждал лифт. Обычный механический лифт с компенсаторами инерции, чему Лючано про себя порадовался. Он не любил квазиживых подъемников, силовых коконов, открытых антигравов и тому подобной экзотики.
Просторная кабина вместила всю труппу с ее скудным багажом.
— Идем на стоянку общественного транспорта, — распорядился Лючано.
Четыре треугольных «лепестка» плавно скользнули навстречу друг другу, образовав монолитную стену, — и раскрылись опять. Движения никто не ощутил, как и должно быть при исправно работающих компенсаторах. Снаружи рухнул ослепительно голубой свет. Лючано поморщился, извлекая из саквояжа поляризационные очки.
Мельком он позавидовал таможенникам, чьи биолинзы сами подстраивались под спектр и освещенность.

III

— Сюда, бвана! Сюда!
Со стоянки им махал рукой пигмей-извозчик. Всю его одежду составляли пояс из радужных пушистых перьев, скромно прикрывавших чресла, и ожерелье из раковин. Перья и раковины были натуральными — вудуны не жаловали синтетику. Кроме аэромоба антикварной конструкции с плетенными из тростника сиденьями, никакого иного транспорта на стоянке не наблюдалось.
«Небось цену заломит», — нахмурился Лючано, готовясь к торгу.
— Не сомневайтесь, прокачу с ветерком! Куда едут уважаемые бвана?
— В город. 7-я кольцевая, Синий крааль, отель «Макумба».
Извозчик задумался, изображая бешеную работу мысли. Из его пернатого пояса выбрался мохнатый паук, резво пробежал по животу пигмея, по груди, украшенной орнаментальными шрамами, — и исчез в роскошной копне волос, скрученных в бесчисленные плотные спиральки.
Прическа извозчика смахивала на груду лакированных пружинок.
А сам извозчик смахивал на изрядного прохвоста.
— Сорок экю, бвана, — теперь он обращался уже только к Лючано, игнорируя всех остальных. В отличие от таможенника, пигмею не требовались паспорта и справки, чтобы без ошибки оценить ситуацию. — Дешевле не бывает!
— Мы не очень-то спешим, уважаемый. Пожалуй, лучше дождемся монорельса.
Тарталья демонстративно потянулся, хрустнув позвонками, с ленцой огляделся по сторонам. Смотреть было не на что: над головами громоздились разноцветные кубы, цилиндры и призмы терминалов космопорта, растянувшись на пару миль в обе стороны. Шагах в ста возвышалась ажурная эстакада с прилепившейся сбоку станцией монорельса. К станции вела пульсирующая кишка квазиживого подъемника.
Горячий ветер гонял по пустой стоянке миниатюрные смерчики пыли.
— Медлительный бвана, должно быть, очень-очень не спешит! Монорельс отправится только через два часа. Исключительно для моего бваны — тридцать шесть.
— Я вообще никогда не спешу. Двадцать.
— Мудрый бвана не умеет считать! Целых двенадцать человек, толстых, упитанных, чрезвычайно тяжелых гостей Китты — и каких-то жалких двадцать экю? Так бедный Г’Ханга никогда не заработает своей семье на пропитание!
— Не ври, у тебя нет семьи. Ни одна женщина не согласится на такое счастье.
— А разве одинокому человеку не нужен кусок хлеба каждое утро?
— И калебас пальмовой браги каждый вечер. Одинокий человек получит двадцать четыре экю. По два экю за худосочного, легкого как перышко пассажира. Два умножаем на дюжину, и Г’Ханга едет, а не морочит голову мудрому бвана.
— А багаж? О, такой увесистый, такой обильный багаж!
— Двадцать пять.
Торгуясь, Лючано всем видом выказывал полное безразличие. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы, не шелохнувшись, затемнив очки до максимума и напустив на лицо выражение вселенской скуки. Лишь губы скупо выплевывали слова. Зато извозчик старался за двоих: части тела пигмея находились в постоянном движении. Г’Ханга словно исполнял сложный ритуальный танец, внутри которого пряталась еще дюжина «тайных» танцев: отдельно для ступней ног, кистей рук, живота, бедер, высунутого языка, покрытого татуировкой. Вместе все это складывалось в завораживающую композицию со сложным ритмическим рисунком, не давая отвести взгляд, притягивая, засасывая…
Обычные штучки местных.
Тарталья не зря смотрел в сторону: пляски хитроумных вудунов обладали гипнотическим действием. После них наивный турист, опомнившись, искренне изумлялся: что на него нашло? С чего бы это он выложил за сомнительную безделушку, стакан кислого пива или короткую поездку в тряском аэромобе такие большие деньги? Да еще радовался как ребенок, в ладоши хлопал…
— Тридцать пять, из почтения к великому бвана!
— Двадцать один. Скоро монорельс, а торг с тобой скрашивает мне минуты ожидания.
Видя, что его ухищрения не действуют, а упрямый клиент начал сбавлять даже объявленную раньше цену, Г’Ханга прекратил танцевать. Особо огорченным пигмей не выглядел.
— Тридцать три из любви к великолепному бвана!
— Двадцать пять. Ты мне надоел, уважаемый.
— Тридцать!
— Я лучше пойду пешком. Двадцать пять.
— Оплата вперед?
— Хорошо. Но только не наличными, не надейся. Иначе твоя колымага «сломается» на полпути. Перечисление с подтверждением, и никак иначе.
— Бвана даст карточку бедному Г’Ханга.
— Бвана ничего тебе не даст. Бвана все сделает сам.
При входе на платформу, слева от панели управления, было укреплено чучело лягушки-рогача. Лючано собственноручно вставил кредитку банка «Мар Гершль» в беззубый рот рептилии, при помощи рожек-джойстиков набрал оговоренную цифру. Лягушка сыто квакнула, фиксируя перечисление оплаты на счет извозчика. Следующий «квак», долгий и протяжный, уведомил пигмея: если клиент не подтвердит, что его благополучно доставили куда следует, трансфер аннулируется в течение двух часов.
— Занимайте места, — скомандовал Лючано. — Давайте шевелитесь!
Невропасты «Вертепа» дружно полезли в аэромоб, волоча кладь и толкаясь.
Сам Тарталья сел рядом с извозчиком.
Аэромоб завибрировал, затрясся мелкой дрожью, чуть слышно гудя, и плавно взмыл над площадкой. Пигмей извивался перед панелью управления, словно гибрид спрута с многоруким брамайнским идолом, имя которого Тарталья забыл. Создавалось впечатление, что в теле Г’Ханги нет и никогда не было костей. Впрочем, Лючано давно привык к невероятной гибкости вудунов.
По всей видимости, двигун машины сейчас питал один из местных Лоа. Иначе в подобных ухищрениях не возникло бы надобности.
— Куууум! — истошно заорал пигмей.
Без предупреждения аэромоб прянул вверх футов на двести. У Лючано перехватило дух. Компенсаторов инерции на этом антиквариате предусмотрено не было.
— Я обещал с ветерком! — белозубо осклабился извозчик, на миг вывернув голову едва ли не лицом назад. Он не мог отказать себе в удовольствии видеть бледных, испуганных пассажиров. — Держись, неторопливый бвана!
И платформа рванула вперед.
Кукольников вдавило в спинки кресел, в лицо ударил обещанный «ветерок». У тех, кто поленился надеть очки, сразу заслезились глаза. Однако вскоре полет замедлился. Лючано обнаружил, что они плывут под самой эстакадой монорельса. Из покатого возвышения, размещенного в центре аэромоба, выстрелила штанга магнитного захвата, из штанги выехал на шарнире вогнутый сегмент со скользящими контактами — и накрепко прилип к монорельсу.
— Поезд нескоро, — хихикнул извозчик, корча рожи, одна кошмарнее другой. Находись рядом опытный резчик масок, он проникся бы вдохновением на сто лет вперед. — Так быстрее будет.
«И дешевле, — оценил хитрость пигмея Тарталья. — Этот танцор своего не упустит. Не удалось ввести в транс „мудрых бвана“ — подключился к городской энергомагистрали. Похоже, тут многие так делают. А власти смотрят на подобные художества сквозь пальцы. Иначе б поостерегся, наглец».
Аэромоб заскользил по монорельсу, набирая скорость и вписываясь в изгиб эстакады. Теперь они оказались выше зданий космопорта. Перед «Вертепом» открылся величественный вид на космодром, скрытый ранее терминалами. Как раз в этот момент небо прочертила ослепительная синяя молния-вертикаль, струясь по краям зыбкой желтизной, — и серебристое веретено с нанизанными на него семью шарами, сверкнув в вышине, как гирлянда детских игрушек, умчалось прочь с Китты.
«Корабль брамайнов», — отметил Лючано.
На бескрайнем взлетном поле, уходившем к горизонту, грузились, разгружались, принимали или выпускали пассажиров, ждали очереди на старт и проходили регистрацию корабли едва ли не всех известных в Галактике типов.
Тарталья потер дужку очков, давая увеличение.
Приплюснутые сферы тилонских рудовозов — такой «таблеткой», грузоподъемностью в миллионы тонн, пожалуй, и ракшас подавится. Черные конусы конверторных галеонов — новейшая совместная разработка техноложцев с Бисанды и гематров с Элула. А вот чисто вудунская экзотика: «паутинный» рейдер. Сейчас, в свернутом виде, он напоминал кокон из тонких металлических нитей, внутри которого смутно угадывалось матовое «ядро». Рядом готовился к отлету патрульный «Ведьмак»: плотная связка титанокерамических сигар разной длины и толщины ощетинилась стержнями гравищупов, венчиками полевых детекторов, орудийными башнями, плазменными батареями, межфазниками, а также всевозможными отражателями и поглотителями.
Возле крейсера, как дочь возле отца, сжималась и опадала, меняя цвет с лазури на индиго, типовая грузовая «гармошка». Определить ее принадлежность не представлялось возможным: дальнобойщиков производили по лицензии где угодно.
Изящные каплевидные абрисы прогулочных яхт радовали глаз. Надменно задрала в небеса раздвоенный нос галера помпилианцев…
А это еще что такое?!
Подобную конструкцию — гладкий, монолитный цилиндр темно-багрового цвета — Лючано видел впервые. Корабль деловито наполнял чрево: в нижней части цилиндра зиял прямоугольный вход, куда по пандусу двигались портовые тракеры, исчезая в недрах звездолета.
При ближайшем рассмотрении выяснилось, что от ближайшего рассмотрения груз корабля хорошо защищен камуфляжной оптической иллюзией. В области иллюзий вудуны слыли большими доками. Но можно было утверждать с уверенностью: корабль наполнялся содержимым далеко не мирного свойства. Вон, кстати, и охрана… Скользнув взглядом выше, Лючано разглядел герб на обшивке: веревка с тремя узлами охватывает стилизованный язык пламени.
Вехдены.
Хозяева Огня.
Те самые, чья империя сейчас трещит по швам, на радость гиенам из программ новостей. Небось криогенные бомбы грузят — «горячие точки» охлаждать.
— Мама моя родная! Дома расскажу, не поверят!
— Вниз не свались, сказитель! — одернул Лючано возбужденного Никиту: конопатый ротозей навис над поручнем, пожирая глазами открывшееся ему зрелище. — Разобьешься, платить за лечение не стану. Мудрый бвана не лечит дураков.
— А что делает мудрый бвана с дураками? — кокетливо спросила блондинка Анюта.
Она с самого начала всеми способами норовила показать, как неравнодушна к директору театра. Лючано не исключал, что в Анютиной симпатии есть изрядная доля расчетливости, и потому до сих пор не решил: отвечать взаимностью или погодить?
Если расчет, можно соглашаться.
А если это любовь — ну ее куда подальше…
— Дураков бвана хоронит за казенный счет, — буркнул Тарталья, подводя итог разговору.
Эстакада вновь плавно изогнулась, скрывая космодром.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(сорок лет тому назад)

Иногда мне кажется, что реальные события и воспоминания о них имеют между собой мало общего. Прошлое — спектакль. Каждый раз его приходится играть заново. Вспоминая, я беру в руки и заставляю танцевать незнакомую куклу, другую, совсем не ту, что танцевала вчера или на прошлой неделе. Комплексы, неврозы, возрастные изменения, застенчивость и гордыня, сомнения и уверенность — все новые нити тянутся к кукле, прорастая в колени, локти, виски, стопы и ладони. Я чувствую: они щекочут тело памяти. Кукла пляшет, как взбесившийся шаман, дергая конечностями и содрогаясь в конвульсиях, а я думаю: 
«Это я? Неужели это я?» 
И радуюсь, что завтра, когда мне взбредет в голову блажь снова окунуться в реку времени, я буду иной: и тот, который смотрит из неподвижного сегодня, и тот, который пляшет в изменчивом вчера. 
Тетушка Фелиция учила, что марионеток нельзя хранить в сундуке или ящике. Марионетки должны висеть на специальном крюке. Это правильно, утверждала тетушка Фелиция. В детстве я не понимал: почему? Сейчас я вырос и частично согласен с тетушкой: мы танцуем, пока однажды нас не положат по ошибке в ящик. Но висеть — тоже удовольствие не из первых… 

Дорога была сельской простушкой.
Что делают сельские простушки? — то же, что и все. Банальность за банальностью. Вот и дорога честно петляла между холмами, взбираясь сперва на один, затем на другой, тонула в рощице ложных криптомерий, огибала луг, кровавый от буйно цветущих маков, и вприпрыжку бежала дальше, подставляя спину лучам солнца.
У озера Мон-Тарле, где на искусственных плавучих грядках, сплетенных из водорослей и корней гиацинтов, росли помидоры, дорога сделала небольшую передышку. Но вскоре снова ринулась вперед, победно размахивая веером из тончайшей пыли. Если ближе к городу, где имелся самый настоящий, хоть и маленький, космопорт, дорога еще кое-как старалась вести себя прилично, прикидываясь светской львицей, то чем дальше от окраин Борго и ближе к Рокка-Мьянме…
Так и хотелось сказать дороге: «Стой, красотка!» — сладко потянуться и рухнуть в душистые травы, глядя на приятно сдобные облака. Ну, допустим, сказали. Допустим, даже рухнули. Лежим, получаем удовольствие. Минуту получаем, три минуты. Пять. Что дальше? Дрын-дырын-дын-дрдыдын…
Облака зачерствели. Травы приувяли. Маки качнули роскошными головками. Сгорбились криптомерии в роще. Дрыннн-дыдыннн-дрынды… ды-ды-дыннн… С ветви хинного дерева, держась хвостом, свесился золотистый гиббон. Злобно махнул лапой, затянутой от кончиков пальцев до запястья в белоснежную перчатку, и перепрыгнул на сосну. Настроение у франта-гиббона было испорчено минимум до вечера.
Кто бы мог подумать, что таратайка на шести колесах способна производить столько грохота!
Ездовая платформа решительно не вписывалась в буколический пейзаж. Лязгая и дребезжа, она чудесно, а главное, органично смотрелась бы в сотне иных мест. Но здесь, в патриархальной глуши, платформа выглядела более нелепо, чем прыщ на лбу красавицы Ваноры Рамболи, героини популярного голосериала «Любовь и грезы».
— Ах ты, досада!.. руина ходячая…
Мнение о чуждости ездовой платформы окрестностям Рокка-Мьянмы разделял и ее водитель. По виду нездешний, скорее всего, турист, он ловко орудовал рычагом управления.
Не тащиться же пешком от космопорта в эдакую даль?
Водителя звали Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих. Еще пять часов назад он летел на вполне комфортабельной пассажирской шхуне «Ласточка» с Таррузы, планеты в системе Трех Солнц, на Таррузу, тезку планеты отбытия, но расположенную совсем в другом месте Галактики. У него был паспорт с доброй сотней визовых отметок, честно купленный билет 2-го класса, каюта без соседей, скидка на коктейли в баре и теплые отношения со стюардом Кристофером, любителем игры в криббедж. Его хорошо проводили при отлете и с надеждой ожидали в конечном пункте. Все складывалось наилучшим образом и не предвещало проблем.
А сейчас у Карла Марии Родерика и так далее имелся в наличии целый день, который некуда девать, задержка в космопорте Борго, извинения капитана «Ласточки», принесенные всем пассажирам в письменном виде, и ездовая платформа с артритными сочленениями, взятая в аренду у местного проходимца-механика за полфлорина в час.
И все из-за того, что где-то на трассе активизировались флуктуации класса 2A-7+, они же «гули-гули», и направление оказалось «временно блокировано».
— Жизнь неумолимо налаживается, — сказал Карл сам себе.
Этой поговоркой он частенько успокаивал расходившиеся нервы.
— Дурындын! — согласилась платформа, подскочив на выбоине.
Не выдержав, Карл остановил подлую тварь, спустился на землю и зашел к платформе с тыла. Здесь, прямо на оградительном поручне, хотя инструкция категорически возражала против такого вопиющего разгильдяйства, была наклеена гематрица, полученная в гараже. Краешек гематрической печати, сообщавшей платформе энергию для движения, отклеился и трепыхался на ветру.
— Ах ты, досада! — повторил Карл, вздыхая.
Его костюм, украшенный металлизированным галуном на обшлагах и отворотах, промок от пота. А шляпа с лентой, из-за которой торчала искусственная роза, покрылась пылью.
— Руина, чтоб тебя…
Будь платформа оборудована стандартным двигуном, он же «двигатель универсальный», отклеившийся край гематрицы не играл бы особой роли. А так, когда энергия печати взаимодействует с таратайкой напрямую, без рукотворных посредников — даже крошечное, самое пустячное отклонение…
И клея, как назло, нет.
Карл послюнил палец, смочил слюной треклятую гематрицу и прижал к поручню. Поначалу все выглядело лучше некуда. Но стоило налететь легкому ветерку — и гематрица вновь заполоскала флагом неповиновения.
Механик в гараже, арендуя досточтимому клиенту «лучший кабриолет на планете», заверял, что езда на «лучшем кабриолете» — сплошное удовольствие. В эти минуты механик выглядел человеком, заслуживающим доверия. Как подсказывал жизненный опыт Карла, именно таким людям следует доверять в последнюю очередь.
К сожалению, в данном случае жизненный опыт опоздал с подсказкой.
Лицо Карла исказила гримаса раздражения. Это лицо, сотканное из противоречий, казалось, было создано для различного рода гримас. «Не дурак выпить!» — утверждали красные склеротические жилки на кончике носа. «Но меру знает!» — возражали живые, любопытные глазки, ярко блестя из-под лохматых бровей. «Повидал разное!» — вмешивались в разговор морщины на лбу, подведенные согласно моде темно-бордовой краской. «А толку?» — насмехались губы, пухлые и наивные, как у ребенка. «Действительно…» — соглашалась трогательная ямочка, абсолютно неуместная на волевом, лошадином подбородке.
Этот спор мог длиться вечно. Во всяком случае, до тех пор, пока некий Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих коптит небеса.
— Зар-раза! — вдохновенно подвел итог Карл, делая неприличный жест.
— Синьор! А вы ее жучиной смолкой! — посоветовали из-за кустов клеродендрума.
Карл повернулся к кустам. Жесткие листья, заостренные и зубчатые по краю, отбивали охоту не только прятаться в их гуще, но и подходить близко.
— Чем? — спросил он у доброжелателя-невидимки.
— Смолкой!
— Это я понял. — Говорить с кустами было непривычно. — Какой смолкой?
— Липучей!
Из кустов, сияющий и исцарапанный, выбрался мальчишка лет семи. Правой рукой он держал здоровенного жука-скорняка, крайне недовольного таким обращением. Сдавив жуку брюшко, юный советчик подставил палец к той стороне жука, которая находилась дальше всего от головных «ножниц»: роскошных, с королевскими зазубринами.
— Смотрите, синьор!
Карл Эмерих не успел вмешаться. Прыгнув к платформе, мальчишка молниеносно измазал «жучиной смолкой» отклеившийся край гематрицы и прижал печать к оградительному поручню. Платформа вздрогнула, подскочила на месте и перестала подавать признаки жизни.
«Приехали, — оценил Карл ситуацию. — Жизнь наладилась. Неумолимо».
— Красотища! — Без церемоний выкинув жука обратно в кусты, мальчишка забрался на платформу, не ожидая приглашения. — А вы, синьор, меня за это подвезете. И дадите рычаг подергать.
— Тебе куда?
— В Рокка-Мьянму! К тетушке Фелиции!
— А ты уверен, что мы сможем поехать к тетушке Фелиции?
— А то!
В доказательство мальчишка пнул рычаг босой ногой. По счастью, не очень сильно — тронувшись с места, платформа раздумала набирать скорость, проехала метров десять и остановилась.
Карл отметил, что шла платформа тихо, без звука, как послушная девочка рядом с матерью.
— Ну ты гений… — Тремя прыжками он догнал «кабриолет», забрался в кресло водителя и взялся за рычаг с твердым намерением оградить управление от пинков малолетнего умника. — Тебе повезло, нам по пути.
— Это вам повезло, синьор…
Они миновали плантацию древовидных медоносов, обвитых плющом-сладкоежкой. С плетей свисали лазурные гроздья цветов. Над плантацией кружили птицы, истребляя орды бабочек. Как знал Карл из туристического справочника, от скуки прочитанного в зале ожидания, трижды в год плющ обрывается здешними крестьянами и идет в давильню. А из полученного сока делается крепкий алкоголесодержащий напиток с легкой примесью галлюциногенов.
Напиток широко рекламировался в кафетериях космопорта.
Пробовать его Карл не рискнул.
— Как тебя зовут, парень?
— Лючано. Лючано Борготта. А вас, синьор?
— А меня — Карл Мария Родерик… Короче, зови меня синьором Карлом и не ошибешься.
— У вас тут наша кукла, синьор Карлос…
— Хорошо, пусть будет Карлос… Постой-ка! В каком это смысле: ваша?
Карл обернулся через плечо. Случайный попутчик успел без спросу распотрошить его сумку и сейчас держал в руках марионетку, купленную Эмерихом в лавке поблизости от космопорта. Марионетка изображала комичного брамайна: голого, смуглого, бородатого, в набедренной повязке.
Гематрическая печать на коромысле марионетки, если дать ей один щелчок, приводила нити в движение, вынуждая куклу двигаться в танце. Два щелчка, и марионетка замирала без движения. Простенькая, дешевая гематрица, с ограниченным комплексом задач. Для игрушки — в самый раз.
Карл собирался подарить смешного брамайна одной капризной дамочке, чьей благосклонности добивался давно, с переменным успехом. Дамочка любила такие штуки.
Впрочем, у него на куклу были еще и особые виды, ради которых «синьор Карлос» и предпринял путешествие в Рокка-Мьянму, пользуясь вынужденной задержкой.
— Ну, наша. — Мальчишка потряс куклой, словно это все объясняло. — Я вам точно говорю, синьор Карлос: наша, и никаких смыслов…
Нити злополучного брамайна свисали из кулака нахала.
— Эта кукла моя, — медленно, словно говоря с умственно неполноценным, сообщил Карл, стараясь вполглаза следить за дорогой. — Я купил ее в лавке. У торговца. Заплатил деньги, и все такое.
— Эта кукла наша. — Мальчишка кивнул невпопад, как если бы соглашался. Прядь иссиня-черных волос упала ему на лоб. — Мы ее сделали. Тетушка Фелиция и я. А вы ее купили. Сначала мы ее сделали, а потом уже вы ее купили, синьор. Поэтому она сперва наша, а после — ваша. Вы не бойтесь, я не стану ее у вас отбирать. Я ради правды.
— А я и не боюсь. Говоришь, тетушка? А кто твои родители?
— Сирота я.
Ответ юного умника прозвучал с исключительным равнодушием. Чувствовалось, что к сиротской доле Лючано привык и особых неудобств не ощущает.
— Мамаша родами умерла, я ее и не знал-то вовсе. А папаша на шняге летал, на «Крошке Сьюзен», вторым пилотом. Контрабанду возил: табак, жженку, «горячие пальчики». С кем надо, не поделился, его и зарезали в прошлом году. — Лючано почесал в затылке и подвел итог: — Хорошо, что зарезали.
— Хорошо? Почему?
— Так он ведь граппой нальется по самые уши и задницу ремнем порет…
Остановив платформу, Карл повернулся к мальчишке. Возможно, подумал он, судьба решила возместить мне часть моральных убытков, связанных с задержкой рейса. Исцарапанный болтунишка Лючано — это шанс не тратить лишнее время на поиски изготовителя марионеток, опрашивая всю деревню и натыкаясь на врожденную скрытность крестьян, родившихся и выросших в глухом захолустье.
— Ты — невропаст?
— Кто? — обиделся мальчишка. — Сами вы, синьор…
— Нет, ты меня неверно понял!
— Верно я вас понял. Вернее некуда. Пустите, я слезу… лучше пешком дойду…
— Да погоди ты, дурила! Ты умеешь ею управлять? Марионеткой? Если покажешь мне, как это делается, я дам тебе флорин. Целый флорин, а?
Теперь уже мальчишка, забыв, что собирался оставить платформу и топать пешком, смотрел на Карла как на умалишенного.
— Я не вру. Покажешь, как управлять куклой, и я дам тебе флорин. Честное слово.
Вместо ответа Лючано перехватил брамайна за коромысло, звонко щелкнул по гематрице — и кукла затанцевала.
— Давай флорин, — сказал маленький прохвост.
— Так я и сам могу. — Карл кинул ему монету. Денег было не жалко. Жалко было, что мальчишка его обманул, сам того не желая. — Так любой может. Мне бы по-настоящему, без печати. Чтоб невропаст… гм-м-м… Чтоб кукольник за нити… Эх ты, хитрец!
Лючано с сочувствием шмыгнул носом.
— А-а… Нет, синьор, за нити я не умею. Тетушка Фелиция умеет. А меня не учит: говорит, никому это теперь не нужно. Хотите, я познакомлю вас с тетушкой? Она вам покажет. Вы ей дадите за это флорин, а мне еще четверть флорина, за расторопность.
Кивнув, Карл забрал у мальчишки фигурку брамайна. Двумя щелчками остановил марионетку, вгляделся в потешное личико: длинный горбатый нос, жалобные глаза коровы. Обычная бесстрастность, свойственная расе брамайнов, здесь превращалась в страдальческое ожидание. Словно игрушка предвидела неприятность, но надеялась: а вдруг пронесет мимо?
— Я помогал делать голову. — Мальчишка, похоже, долго молчать не умел. — Голову и лицо. Нос я вообще делал один, без тетушки. Я всегда знаю заранее, какое должно быть лицо. А получается не всегда. Вот скажите, синьор Карлос, отчего так: знаешь, а не получается? Тетушка говорит: я, когда работаю, рожи корчу. А я не рожи корчу. Я кукле родиться помогаю, как бабка Эльяса — ребеночку.
Потянув рычаг на себя и закрепив его в гнезде, Карл остановил платформу у обочины. Из-под колес во все стороны прыснули зеленые стрекунцы: должно быть, тут у них было гнездо. Развернув кресло водителя спиной к дороге, Карл снял шляпу, положил ее на колено и наклонился к юному попутчику.
— Ты в своем уме, парень? Корчишь рожи, помогая кукле родиться?
— Ага. Я же не свои рожи корчу! — я ее рожи корчу, кукольные. Просто та рожа, которая у меня в голове, она лучше. И той, что корчится, и той, что у куклы. Да вы все равно не поймете! Никто не понимает. Дразнятся, насмехаются. Говорят, у меня в темечке дырка и в нее вороны гадят. Поехали лучше, чего на жаре сидеть…
— Нет, отчего же… я как раз пойму…
Это судьба, с ледяной, трезвой внезапностью понял Карл Эмерих. Это она, Большой Невропаст, в чьих руках — все наши нити. Главное, не сопротивляться. Иначе судьба потеряет к тебе интерес, перестанет управлять тобой вручную и просто щелкнет по гематрице, отвернувшись. Дергайся, брат, повинуясь слепой механике! — извините, мы уж лучше под живой рукой… Оно надежней. И приятней, если честно.
— А давай в «корчи» сыграем?
— На деньги? — деловито осведомился Лючано. — Если на деньги, я согласен.
И лишь после этого спросил:
— А что такое «корчи»? Как в них играют?
— Будем рожи друг другу корчить. Один корчит, второй помогает. По очереди.
Мальчишка тоненько захихикал:
— Ищите дурака… А как мы узнаем, кто выиграл?
— Узнаем, — с непонятной интонацией сказал Карл, и балабол Лючано на этот раз не стал спорить, а кивнул, соглашаясь. — Непременно узнаем. Ты не волнуйся, свои деньги ты получишь в любом случае.
— Тогда ладно, — успокоенный, согласился Лючано. — Тогда я буду корчить.
Главное, подумал Карл, он не спросил, как это: помогать? Он не спросил. Деньги, ищите дурака… А про главное не спросил. Похоже, все-таки судьба. Смешно: задержка в космопорте Борго, марионетка в лавке, отклеившаяся гематрица, мальчик в кустах…
Готовый сюжет для будущей драмы.
Или комедии, если мы ошиблись.
— Так ты согласен? — поинтересовался Карл, делая вид, что не заметил двух предыдущих согласий мальчишки. Третье — обязательное. В контракте согласие клиента всегда заверяется трижды, тремя подписями.
— Ну я же сказал! Кто первый?
— Первый — ты. Корчи рожу, а я стану помогать.
И снова Лючано ничего не спросил. Надул щеки, взялся пальцами за мочки ушей, растягивая их в стороны и вверх, выпучил глаза, став похож на бешеную жабу. Карл нахмурил брови, чувствуя, как на лысине, открытой солнцу, выступают капельки пота. Контакт был, но обычный, как всегда.
Ничего особенного.
Впрочем, Карла мало заботило, какая рожа получится у Лючано при его «помощи». Куда важней другое: какая рожа получится у Карла при содействии Лючано?
Наверное, со стороны они выглядели парой идиотов.
— Теперь вы, синьор Карлос!
— Хорошо.
Не особо стараясь, Карл высунул язык, зажмурил левый глаз и пристроил к затылку растопыренную пятерню на манер короны. Лючано с презрением захихикал.
— Теперь я!
Рожа, которую он скорчил на этот раз, не поддавалась описанию.
Карл наклонился вперед, делая вид, что старается помочь. На самом деле он изо всех сил прислушивался к контакту, возникшему между ним и мальчишкой. Если в негоднике кроется талант невропаста, сейчас наступает важнейший момент испытания.
Миг правды.
— Теперь вы, синьор! Только у вас что-то не очень…
— Это потому, что ты мне не помогаешь.
— Я помогаю!
— Значит, плохо. Постарайся, а? Иначе мне тебя ни за что не догнать.
— Ладно. — Указательным пальцем левой руки Карл вздернул себе кончик носа, копируя пятачок свиньи. Большим и средним пальцами он раздвинул углы рта и злобно оскалился. Затем свел взгляд к переносице…
Есть!
Подсказка была вялой, еле ощутимой. Кто-то другой, скорее всего, вообще не заметил бы внешнего суфлирования. А даже заметив, не сумел бы трансформировать в конкретный жест. Кто-то другой, но не опытный невропаст, способный усилить самый слабый намек. Сидящий напротив мальчишка напрягся, и Карл отчетливо почувствовал, как посторонний толчок неловко, неумело поднимает ему правую руку — собственную руку Карла Марии Родерика О’Ван Эмериха! — и кладет ладонь на голову, так, чтобы пот потек по лбу, а пальцы гребешком свесились над бровями.
— Славная рожа, синьор! — радостно завопил Лючано. Но быстро сообразил, что к чему, и поправился: — А у меня все равно лучше. Вы не расстраивайтесь, синьор Карлос. Вы старались. И я помогал, аж устал. Деньги давайте, чего тянуть…
Если бы Карл Эмерих с каждым флорином расставался, радуясь так, как сейчас, он давно бы разорился и скончался в нищете.

— Семнадцать нитей, — сказала тетушка Фелиция, подвешивая фигурку брамайна на специальный крючок. — Всего семнадцать. Больше я не умею. Знаете, синьор, мой дед в одиночку управлялся с шестью десятками. Представляете: шестьдесят нитей?
Карл кивнул.
Шестьдесят нитей? — да, конечно! Хоть сто! После чудес, какие вытворяла с марионеткой, лишенной гематрицы, эта полная, круглолицая женщина средних лет, он был готов поверить во все, что угодно. День исполнения мечты. Заветной, сокровенной мечты, с которой Карл уже почти распростился, утратив надежду.
Искусство ручного управления куклой.
Утерянное и забытое.
Искусство, с детства кормившее Карла Эмериха, директора театра контактной имперсонации «Filando», было сродни этому. Так правнук приходится родней собственному прадеду. Даже если дитя никогда не видело патриарха, умершего задолго до его рождения.
— Для изготовления брамайнов, синьор, мы берем камфарное дерево. Оно самое лучшее. А для вудунов — мягкий падаук. Он чудесно передает вудунскую пластику движений. Только нужно заказывать древесину с переплетенными волокнами и завитками. Опять же кедровый запах… Еще полагается, чтоб во время работы с куклой кто-то играл на арфе. Но у Лючано нет слуха. Это большая беда. Я так надеялась, что мы сможем выступать по деревням и даже возле космопорта, на улице… На лицензию мы бы наскребли. Но, увы, арфа и Лючано несовместимы. Это ужасно!
— Ничего страшного, — возразил Карл. — У вашего племянника есть другие таланты. Я был бы рад поговорить с вами о Лючано и его будущем, но позже. Как, вы сказали, устроено коромысло марионетки?
— Не коромысло, синьор. Это называется вага. — Тетушка Фелиция взялась за конструкцию, к которой сходились нити куклы. — Запомните: вага. Она состоит из стержня, подвижного коромысла и закрепленной планки. Колебания самого коромысла управляют коленными нитями. Еще из основных нитей я отметила бы височные, спинные и ручные. Остальное — нити мастеров. А что вы имели в виду под будущим Лючано?
Вместо ответа Карл наклонился к тетушке:
— Когда вы работаете с куклой, вы все время что-то напеваете. Так надо?
— Нет, синьор. Просто я очень люблю петь. Особенно песню про море и лодку с парочкой влюбленных. Но у меня тоже нет слуха. И голоса нет. Мне никогда не спеть эту песню по-настоящему.
Карл засмеялся.
— Отчего же? Знаете, до сегодняшнего дня я не думал, что когда-нибудь увижу работу с деревянной марионеткой.
— А бывают другие, синьор? Не деревянные?
— Бывают. Хотите, я помогу вам спеть песню про море и лодку? Уверяю, получится гораздо лучше, чем обычно.
Тетушка Фелиция нахмурилась:
— Грех подшучивать над безобидной женщиной, синьор.
— Я нисколько не шучу. Вы согласны, чтобы я помог вам спеть эту песню?
— Согласна, но…
— Никаких «но». Согласны или нет?
— Разумеется, да. Но как вы собираетесь мне помочь?
— Какая вам разница, если вы ничего не теряете? В третий и последний раз спрашиваю: согласны? Имейте в виду: та помощь, какую я предлагаю вам бесплатно, от чистого сердца, в иных местах стоит недешево.
— И в третий раз говорю, синьор: согласна.
— Тогда пойте! — велел Карл, сосредотачиваясь.
Это было несложно: уточнение звука, тактировка, интонация. Карл Эмерих, опытный невропаст, с детства отличался развитым музыкальным слухом и чувством ритма. Случалось, работал с профессиональными певцами, когда те перед записью были не в голосе или не в духе. Да и тетушка Фелиция оказалась клиентом невзыскательным и благодарным. Она даже не хотела брать с гостя денег за куклы, которые он отобрал для себя. Говорила, что песня того стоит.
Но Карл тем не менее расплатился.
Он не любил чувствовать себя должником.

Глава вторая
«Вертеп» показывает класс

I

— Бвана не забыл?
— Не забыл. У бваны память, как у справочного оракула.
Лючано сунул карточку в лягушачий рот и дважды нажал на рожки. Ответный «квак», похожий на отрыжку, вполне удовлетворил Г’Хангу, который исполнил короткий, но зажигательный танец.
— Выгружайтесь и стойте здесь, — скомандовал Тарталья труппе, жестом приказывая не смотреть на танцующего пигмея. — А ты, уважаемый, оставил бы номерок для связи? Бване понадобится транспорт. Сегодня вечером, да и вообще…
Цена за проезд, если честно, оказалась вполне божеской. Лючано решил следовать мудрой истине: «От добра добра не ищут». Вместительность аэромоба его вполне устраивала, а лихачество Г’Ханги не пугало. Лучше «с ветерком», чем плестись черепахой, всюду опаздывая.
— Бване понравилось! — расплылся в улыбке пигмей, подпрыгнув выше оградительных поручней аэромоба. — Бвана добр к бедному Г’Ханге!
Не мешкая ни секунды, он запустил пальцы в собственную шевелюру. Когда рука извозчика вынырнула из «пружинных» джунглей, в пальцах был зажат стандартный микрочип. А на тыльной стороне ладони сидел знакомый паук, довольно потирая две передние лапы — словно радовался нынешнему, а заодно и грядущему заработку хозяина.
«Чем он его кормит? — подумал Лючано. — Мухами?»
О других вариантах думать не хотелось.
— Вот!
Когда извозчик протянул чип Тарталье, паук резво удрал по руке на спину пигмея. Толстушка Оксанка, узрев мохнатое «чудо-юдо», отчаянно завизжала. Две высокие договаривающиеся стороны даже ухом не повели: что с дуры-девки взять?
— Обожди, бвана зафиксирует…
Лючано извлек персональный уником. Вставив чип в разъем, он, прежде чем считать информацию, активировал периферийную защиту. И не зря! Над скважиной уникома вспыхнул алый язычок, предупреждая: «Внимание! Попытка несанкционированного доступа к базе адресов!» Скептически хмыкнув, директор «Вертепа» покосился на пигмея. Но тот был занят важным делом: щелкал себя по левому уху и внимательно прислушивался к получающемуся звуку.
На косой взгляд «бваны» он не обратил никакого внимания.
Защита тем временем успешно справилась с попыткой взлома. «Информация добавлена в базу», — сообщил уником. Лючано на всякий случай проверил: Нобуно Г’Ханга, планета Китта, мегаполис Хунгакампа, частный извоз… лицензия… код налоговой службы… Все на месте. Интересно, зачем извозчику воровать чужие адресные книги? Разве что продать в какую-нибудь не особо чистоплотную рекламную фирму. Потом начнут сыпаться приглашения в экзот-туры, призывы дешево купить партию «гирлянд Шакры» оптом, «стригущий лишайник» для биоэпиляции на дому и стразы легендарных рубинов из сокровищницы Кей-Вехденов.
Вряд ли пигмей старается для местного криминального «инкоози». Что взять вождю, под чьим началом ходит целая шайка бандитов, с бедных невропастов?
— Вечером будь готов. Я свяжусь за час.
Лючано вернул чип Г’Ханге и, спрыгнув с платформы, критически оглядел фасад отеля «Макумба». Н-да, не фонтан, мягко говоря. Ядовито-розовая облицовка «синтет-коралл» — это у вудунов, которые молиться готовы на все натуральное! — местами осыпалась, обнажив серый пенобетон. Чтобы скрыть досадный факт, фасад густо оплетали дешевые декор-лианы. Их плети, как назло, старательно избегали дефектных участков, демонстрируя их всем желающим. Венчали здание крыша из пластика «под листья» и ржавая башенка антенны. У входа росли две кокосовые пальмы, скучные и пыльные, грозя пришибить орехом зазевавшегося постояльца.
Лючано вздохнул, по привычке пересчитал труппу — все ли на месте? — и решительно направился в отель, сделав остальным знак следовать за ним.
— Добро пожаловать, баас! — подхватился из-за стойки портье, спешно оправляя форменный саронг: темно-синий с золотой строчкой.
«Гляди-ка, форма, — отметил Лючано. — Как в приличных гостиницах».
Но расслабиться не спешил.
На плече у портье сидел попугай — тоже синий, под цвет саронга, какаду. Хвоста и лап у попугая не было — симбиотический имплантат рос прямо из тела портье. Тарталья не слишком удивился. Как-то он ужинал за одним столом с человеком, из спины которого росла пара двухметровых королевских кобр. В сравнении с гадскими змеями какаду смотрелся милой забавой. Растрепанный пурпур хохолка, короткий, но массивный клюв блестит яичным желтком…
А стойка у них, похоже, натурального дерева. Нет, опять пластик.
Тьфу!
— Моя фамилия — Борготта. Лючано Борготта. Я бронировал номера на группу из двенадцати человек.
— Пусть баас не беспокоится. Номера в его распоряжении. Зарегистрируйтесь, пожалуйста.
— Р-р-регистр-р-рация! Р-р-регистр-р-рация! — поддержал хозяина какаду.
Лючано протянул руку к идентификатору, но что-то его остановило. Излишняя суетливость портье? Бегающие глазки? Интонации вудуна?
Дурацкий вопль попугая?
Он специально оформлял заказ в гостинице, расположенной в одном из краалей окраины: из-за дешевизны. Шиковать «Вертепу» не с руки. Но дешевые отели, помимо преимуществ в цене, имеют и другие особенности.
— Покажите, пожалуйста, список моих номеров. Я бронировал один четырехместный, один трехместный, два двухместных и «особняк» класса полулюкс. Все — с удобствами, «особняк» — с коммуникативным терминалом. Завтрак включен в стоимость. Предоплата в размере половины стоимости номеров внесена.
— Баас что-то путает. — На лицо портье снизошло выражение искреннего сочувствия к столь забывчивому баасу. — Вот, у хозяина записано. Лючано Борготта: две «четверки», одна «тройка», один «особняк» с удобствами и терминалом. Без завтраков.
— То есть как это — две «четверки»? Ты мне мозги не пудри! И что там насчет удобств, а то я недослышал!
— Без завтр-р-раков! Без завтр-р-раков!
— Есть удобства, есть! Как баас заказывал. В вашем «особняке»…
— А в остальных?
— И в остальных есть… на этаже…
— Бор-р-ргот-та! Бер-р-ри, что дают!
— Что значит — на этаже?!
— В конце коридора. Все мыслимые удобства! Совсем рядом…
— И кондиционер тоже в конце коридора? — Лючано медленно закипал, но пока сдерживался. — Значит, так. Я еще раз повторяю заказ…
— Кондиционер-р-р! Не р-р-работает! Бр-р-ред! — встрепенулся какаду.
Портье многообещающе глянул на болтливый имплант, и птица поспешила заткнуться.
— Ах ты пернатый жулик!
Лючано грозно навис над портье, но тут его потянули за рукав.
— Да ладно, Тарталья! Мы ничего… не облезем. Без удобств, значит. — Никита, вспотевший и усталый, преданно заглядывал в глаза директору. — Чай, не баре…
— Я тебе, олуху, дам: «не баре»! Скиснете тут без душа и кондиционера, козлами завоняетесь! Представление коту под хвост пустите! Диван и кресла видишь?
— Вижу.
— Садитесь и ждите в холле. Я разберусь.
Он тайком подмигнул и выдал кодовую, заготовленную именно для такого случая фразу:
— Табором садитесь, понял?
— Табор-р-р! Не бар-р-ре! — возликовал какаду.
«Меня держат за простофилю, — понял Лючано. — Хотят нагреть глупого бааса. Ну что ж, маэстро Карла тоже не раз пытались нагреть. Всегда с одинаковым успехом. А кое-какой административный опыт, помимо искусства невропаста, мы у маэстро перенять успели».
Он вновь обернулся к портье:
— Зови хозяина.
— Никак невозможно, баас. Нету хозяина.
— Где он?
— Уехал.
— Когда вернется?
— Трудно сказать, баас. Может, через час, может, через два… Может, завтра, — добавил портье, чуть запнувшись. — Вы селитесь пока, а когда хозяин вернется…
— Завтр-р-ра вер-р-рнется! Завтр-р-ра! — Имплантат старался реабилитироваться в глазах портье после выданной ненароком военной тайны об испорченном кондиционере. — Послезавтр-р-ра!
«Врет, — успокаиваясь, отметил про себя Лючано. — Здесь хозяин, неподалеку. Значит, надо стоять на своем. Знаю я этих мошенников. Согласишься — они тебя ни за что в лучший номер потом не переселят! А разницу — в карман».
— Все вопросы я буду решать с хозяином.
— Но у нас есть другие…
— Др-р-ругие! Др-р-ругие номеррра! Хор-р-рошие! — Какаду распушил пурпурный хохолок и прищелкнул клювом. — Для др-р-рузей!!!
— Другие номера меня не интересуют, — сообщил Лючано попугаю, игнорируя портье. — Меня интересует мой заказ.
— Вы желаете ожидать хозяина в холле?
По мере того как лицо портье приобретало страдальческое выражение, настроение у директора «Вертепа», напротив, заметно улучшалось.
— Ага. Желаем. Всем сердцем.
— Табор-р-р! Кошмар-р-р! Р-р-разор-р-рение! — возопил ушлый попугай.
На сей раз имплантат был прав, как никогда. Тарталье не надо было оглядываться, дабы выяснить, что творится в холле за его спиной. Он и так это знал. «Табор» они репетировали много раз.
— А не мог бы великодушный баас…
— Не мог. Сдается мне, я еще стребую с вашего клоповника неустойку. Поминутную. — Лючано демонстративно посмотрел на часы. — Плюс компенсация морального ущерба. Очень большого ущерба, причиненного моей высокой морали. Вы даже не представляете, как она чувствительна, мораль Лючано Борготты…
Он развернулся спиной к пепельно-бледному портье и пошел к окну, отметив по дороге, что «Вертеп» зря времени не терял. Театр ухитрился занять все пространство холла целиком, блокировав входную дверь намертво. И багажа, казалось бы, всего-ничего — а вот поди ж ты!
Талант, как говорится, не пропьешь!
Завалы распотрошенных сумок и рюкзаков перекрыли все стратегические направления. Меж завалами по холлу деловито сновали люди, занятые важными делами. Гришка, не торопясь, переодевался, начав с носков, которые демонстративно развесил на подлокотниках кресла. Сейчас он искал в бауле «запаску», вывернув наружу гору кальсон, рубашек и носовых платков. Анюта с Оксанкой с упоением наводили красоту, разложив вокруг себя целую коллекцию дешевой косметики. Степашка курил на редкость вонючую самокрутку, сосредоточенно пуская в потолок густые кольца дыма — ими он целился в датчик противопожарной сигнализации. Софка костерила «дымаря» последними словами, но тот не реагировал. Никита извлек пакет селедочных чипсов и громко хрустел лакомством, угощая Емелю и Наталку. Крошки сыпались под ноги, распространяя мощный рыбный дух. В качестве благодарности за угощение Емеля травил бородатые анекдоты, от которых «Вертеп» взрывался лошадиным ржанием.
Усиливая творившийся бардак, вокруг кукольников приплясывал верткий вудун, продавец сувениров, выскочив из-за прилавка. Он арендовал в холле гостиницы место для торговли и был рад столпотворению.
— Амулета! Джу-джу! Настоящий йама-ванга! Совсем дешево, ахмар суншук! Лучший нигде нет. Бьянга хоро амулета…
Торговец верещал на жуткой смеси унилингвы с местным наречием, потрясая связками звенящих цепочек. На цепях, словно прикованные чудовища, десятками болтались амулеты: миниатюрные, покрытые лаком черепа, «кровавые алмазы», оправленные в фальшивое серебро, когти и зубы каких-то жутких тварей, «вынутые следы» неведомых науке зверей, сушеные фаллосы мангабеев, жуки-колофонги…
— Зря стараешься. У них все равно денег нет, — осадил торговца Лючано.
— У бваны есть? Деньги есть?
— У бваны есть. Но бвана с тобой не поделится. Бвана очень жадный.
— Джу-джу! Спасать, лечить! На счастье!
— Бвана здоров, весел и удачлив. Все, разговор закончен.
Видя полное равнодушие Тартальи к своим стараниям, вудун увял и вернулся за прилавок. Тем более что на его прилавке предприимчивый Васька уже установил походный кипятильник и как раз прилаживал к нему ладанку с вехденской «искрой». Продавец с возмущением замахал на Ваську руками, требуя убрать кипятильник. Васька показал ему шиш и начал препираться.

II

Пройдя к окну, Лючано раздвинул жалюзи. Над головой тихо гудел ионный кондиционер, овевая разгоряченное лицо прохладой.
— Тарталья, слышь, чего скажу… С какой радости они вас то «бваной» зовут, то этим… «баасом»?
Ну конечно, Степашка. Молодец, заметил. Наблюдательный.
— А ты вспомни, кто меня звал и где. Глядишь, сам догадаешься.
Тарталья глянул на несчастного, замученного перелетом Степашку и смилостивился:
— «Баас» — это вроде «господина». Уважительное обращение. Так меня таможенник звал. И портье. У вас на Сечене как извозчик к господину обращается?
— Ну… Барин.
— Верно. Вот местный извозчик и меня не господином, а барином величал. «Бвана» — это по-ихнему навроде «барина», — доступно разъяснил Лючано. — Понял?
— Понял, бвана! — гаркнул Степашка, ухмыляясь.
Кто-то хихикнул. Кажется, Софка. Но Лючано не обратил на смешок внимания. Его куда больше заинтересовало другое: то, что творилось на противоположной стороне улицы.
На веранде одноэтажного домика, стилизованного под хижину, который располагался между лавкой «Чудо-эликсиров» и крохотным кафе на четыре столика, танцевал человек в свободных белых одеждах. Босые ноги двигались, повинуясь ритму, слышному лишь танцору, неся тело по сложным, причудливым траекториям: круг, спираль, извилистые восьмерки… Руки жили своей, отдельной жизнью, плетя вокруг тела невидимый кокон, извиваясь подобно водорослям или щупальцам спрута.
Казалось, руки ощупывают пространство в поисках выхода — и не находят.
Глаза танцора были закрыты. «Он в трансе, — догадался Лючано. — Похоже, плясать начал еще внутри дома. Вон дверь открыта. Как бы с веранды не свалился…»
— Помогите! Кто-нибудь! — налетел истерический женский крик. — Люди!
В дверях гостиницы возникла растрепанная белокожая дама, явно туристка.
— Помогите!
Лючано почувствовал движение за спиной. Просочившись между завалами, рядом стоял портье. Он с ленивым любопытством глядел на танцора из-за плеча Тартальи.
— Что это с ним?
— Одер-р-ржание! — охотно сообщил какаду.
— Лоа застрял, — уточнил портье, пожав плечами с вселенским равнодушием. — Наш брат впустил в себя чужого Лоа, а Лоа им овладел. Теперь Лоа хочет выйти, но не может.
— Конечно, дурак, — согласился с имплантатом портье. — Бездельник, неуч. Бокор Матембеле уехал по делам, продлить аренду хижины, а наш брат остался за бокора. Решил тайком от старика подзаработать деньжат — и не справился. Бывает. Часто бывает. Хочешь заработать, а тебе гадят в калебас…
Портье покосился на «табор», продолжавший бесчинствовать, тяжко вздохнул и, не дождавшись реакции от Лючано, продолжил:
— Опытный бокор, такой, как Матембеле, он пациенту — родной отец. Он Лоа пациента в себя принимает, своим Лоа чистит, глянец наводит и обратно возвращает. Всю дрянь огнем палит, дымом выводит. О, Матембеле! А наш брат… — он с презрением фыркнул, имея в виду танцора. — Ученик, мохоро-дунда.
— Мохор-р-ро-дунда! Мохор-р-ро! Бокор-р-р дур-р-рак!
Скорее всего, портье недолюбливал «нашего брата», пляшущего на веранде из последних сил. Иначе не стал бы откровенничать на подобные темы с клиентом. Рассказывать о рискованном шарлатанстве сородича тому, кого ты вопреки заказу хотел поселить в более дешевые номера, — мягко говоря, глупость.
И привлечению туристов не способствует.
— Помогите же! Кто-нибудь! Сыночек…
— Что надо делать? — поинтересовался Тарталья. — Вызвать полицию? Врачей?
Портье развел руками с нескрываемым злорадством:
— А ничего не надо делать. Надо смотреть и сочувствовать. А потом звонить в бюро ритуальных услуг. Тут бокор нужен. Или хотя бы хунган хороший. Можно, конечно, дедовским способом…
Женщина не унималась. Увы, ее отчаянные призывы пропадали втуне, сливаясь в тоскливый, безнадежный вой. Ученик бокора, обхитрив сам себя, танцевал без передышки, теперь уже на самом краю веранды. Редкие прохожие спешили обойти веранду стороной, ускоряя шаг. За крайним столиком кафе сидел пигмей Г’Ханга, потягивая через соломинку голубоватый напиток, и наблюдал за «нашим братом». На лице извозчика читалось сочувствие, однако пигмей ничего не предпринимал.
«Уймется она когда-нибудь?!» — подумал Лючано, морщась от воя женщины.
Начала болеть голова. Голова всегда болела, когда кто-то кричал. Наследство тех лет, о которых Тарталья хотел бы забыть навсегда.
— Дедовский способ? Это как?
— Тр-р-ряхнуть! Т-р-ряхнуть дур-р-рня!
— Сделать одержимому больно. Очень больно. — В улыбке портье крылись тонны обаяния. Так истинный гурман обсуждает новый рецепт шеф-повара, смакуя тонкости кулинарии. — Я имею в виду шок. Как это на унилингве… больный?.. Болевой шок. Боль обидит чужого Лоа, и он сразу найдет выход. Уйдет домой. К хозяину.
— Тр-р-ряхнуть! Тр-р-рахнуть!
— Ну так пойди и ударь его палкой! Видишь, дама в истерике…
Портье продолжал улыбаться.
— Нет, баас. Не пойду. И я не пойду, и вон тот извозчик тоже не пойдет. Никто не возьмется. Слабо ударишь — не поможет. Сильно ударишь — убьешь нашего брата или искалечишь. Придется ехать в полицию, объясняться, протокол составлять. Зачем? А чтобы в меру, чтобы очень больно, но без последствий… Трудно. О, Матембеле! — ему давно пора было сменить ученика…
— Болевой шок, значит… — пробормотал Лючано.
Он не собирался вмешиваться. В конце концов, это не его дело. Чужая планета, чужие люди; существа иной расы. Он не специалист по выдворению Лоа. Ему плевать на бокора Матембеле. И на женщину плевать. Если с танцором что-то случится, по судам затаскают. Тарталья — Злодей, Человек-без-Сердца; милосердие и сострадание ему не по карману.
Эта женщина так кричит… ее крик раздражает…
Боль копилась в голове, пульсируя.
Он направился к двери. Пинком отшвырнул в сторону чей-то рюкзак, не дававший пройти. Ослепительное сияние рухнуло с неба, едва он оказался снаружи. Лючано поспешил надеть очки. К нему сунулся босоногий уличный разносчик с лотком. Директор «Вертепа» так взглянул на его товар, что торговец мигом отстал.
Видно, лицо сердитого бваны испугало босяка.
Деревянным шагом, боясь расплескать драгоценную боль в голове, Тарталья пересек улицу. Поднялся по ступеням веранды, заскрипевшим под ногами. Оперся рукой о резную балясину. Зачем-то кивнул Г’Ханге: пигмей с интересом следил за ним из кафе. Сейчас, стоя на веранде, Лючано ясно видел через дверной проем пациента «лечебной хижины»: парень лет двадцати сидел в плетеном кресле-качалке. Модник: загар «пятна леопарда», молодежная прическа-«дикобраз» — лакированные «иглы» черно-белых волос торчат во все стороны. Безрукавка-сеточка на голое тело, серебристые шорты a-la супергерой Клайв Бодром из популярного сериала «Галактика в опасности»; сандалии из кожи ходрадской игуаны…
Все эти нелепые подробности давали возможность сосредоточиться на них.
Прическа. Безрукавка. Сандалии.
Кресло-качалка.
Что угодно.
Лишь бы не смотреть на оплывшее лицо дебила. Лишь бы не видеть бессмысленно вытаращенные пуговицы глаз. Лишь бы не замечать, как парень в кресле конвульсивно дергается в такт ритмичным движениям танцора.
— Синьор! Синьор! Умоляю!..
Синьор? Давненько он не слышал этого обращения. Окаменев у входа в гостиницу, женщина смотрела на него, тихонько подвывая смешным, сорванным голосом. На ее некрасивом, багровом от крика лице виднелись грязные дорожки — от слез потекла косметика.
Лючано не ответил. Нельзя расходовать боль на лишние действия. «Накапливай и делись!» — учил Гишер, большой мастер копить и делиться. Спасибо, старик, я помню. Вас было двое в моей жизни: ты, Гишер Добряк, и маэстро Карл. Нет, трое: еще тетушка Фелиция.
Просто тетушка была так давно…
Он шагнул ближе к танцующему вудуну. Копи и делись. Я накопил, дружок. Хочешь, поделюсь? Тарталья ненавидел опыт, полученный им в заключении, в допросных камерах тюрьмы Мей-Гиле, но иногда, кроме этого опыта, не помогало ничего.
Работать с танцующим вудуном ему не доводилось. С зафиксированным в кресле для дознания, плотно схваченным ремнями и зажимами «телом» — сколько угодно. Пару раз случалось сойтись в драке, повинуясь сложному кодексу Мей-Гиле. Но в танце, зная, что твое чувство ритма рядом с вудунским — как метеорит рядом со звездой…
Понадобилось около минуты, чтобы подстроиться хотя бы самую малость. Поймать нужное па, вписаться, ощутить пульс… Есть! Руки Тартальи взлетели и замелькали, словно управляя марионеткой с шестью, семью десятками, с сотней и тысячей нитей. Собрать в щепоть кожу вудуна над ключичной ямкой. Не ослабляя хватки, напротив, усиливая ее — обжигающий росчерк ладонью свободной руки по груди танцора. Здесь и здесь. Хватит. Со стороны это, наверное, похоже на ласки двух влюбленных мужчин. Плевать, пусть думают, что хотят. И финал — легкий, острый тычок пальцами под ребра.
Аккорд собрал воедино пять нот и завершил композицию.
Голова перестала болеть.
Зато «наш брат» истошно заорал, споткнувшись посреди изящного пируэта. Танцор распахнул веки, словно заколоченные окна в заброшенном доме, где водятся призраки. В глазах вудуна плескалось адское страдание. Прежде чем «наш брат» заехал добровольцу-спасителю кулаком по физиономии, Тарталья успел заметить, как резко выдохнул, обмякнув в кресле, пациент, как на лицо парня начало возвращаться осмысленное выражение…
До конца увернуться от удара не удалось. Кулак прошелся вскользь по скуле. Лязгнули зубы. Неприятно, но таковы издержки. Как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. А вызывать у вудуна краткосрочный паралич мышц Тарталье не хотелось. Мало ли как на это посмотрят бокор Матембеле и местные законы…
Второго удара не последовало.
«Наш брат» упал на колени и разрыдался.
Лючано развернулся и — не ожидая благодарностей, не желая давать объяснений — направился обратно к гостинице.
— …Мои извинения, баас Борготта! Мои глубочайшие извинения! Нашлась! Нашлась запись! Правильная! Ваши номера, ваша бронь! С удобствами, с завтраками… с подарками от заведения!.. Вот ключи, прошу вас! Ужасное недоразумение…
— Недор-р-р-азумение!
— Я рад, — криво усмехнулся Тарталья, потирая ноющую скулу. — Надеюсь, больше проблем не возникнет?
— Ни в коем случае! Заверяю вас…
— Вер-р-рьте! Не повтор-р-рится!
Когда Лючано, следуя за мальчишкой-коридорным, соткавшимся из воздуха и вцепившимся в чемодан бааса мертвой хваткой, подходил к лестнице, его догнал портье.
— Прошу прощения, баас Борготта! Это… то, что я видел!.. Это и было ваше искусство?
Человек-без-Сердца смерил взглядом портье, съежившегося, словно под ледяной струей. Немного подумал, подбирая слова.
— Нет, любезный. То, что вы сейчас видели, не имеет никакого отношения к нашему искусству. Запомните: никакого отношения! Ни малейшего!
— Бор-ргот-та! — тихо буркнул какаду. — Кр-рут!
Портье промолчал.

III

Из отеля труппа, отдохнувшая и посвежевшая, выбралась лишь вечером.
Перед входом в гостиницу Г’Ханга заправлял двигун аэромоба, опустошая мусорные урны в разверстую пасть топливоприемника. Утилизаторы в захолустье здешнего крааля считались роскошью, что обеспечивало предприимчивому пигмею достаточное количество хлама.
— Лоа устал, — пояснил извозчик свои действия. — Лоа спать хочет. Ничего, бвана! Мудрый Г’Ханга у вехденов «искру» купил. На любой дряни полетим!
Как правило, вудуны предпочитали использовать, где можно, духов — Лоа. Хотя Лючано всегда недоумевал; какие это, в черную дыру, духи, если они в двигуне сидят и аэромоб тащат?! Но при необходимости духознатцы легко переходили на энергетику других рас: гематров, вехденов, брамайнов… Двигун и вправду работал на любой дряни, пользуясь метким выражением пигмея.
Освещение на окраине мегаполиса оставляло желать лучшего. Вывеска отеля, пара гигантских светляков над столиками кафе, гирлянда фонариков возле хижины бокора Матембеле… В окнах жилых домов стояли анизотропные стекла, пропуская свет только снаружи внутрь. В поздний час по здешним переулкам лучше не гулять, отметил Лючано. Надо предупредить народ.
В темноте всякое случается.
Зато когда аэромоб поднялся над домами, беря курс на виллы побережья, позади Тартальи раздался дружный вздох восхищения.
— Мамочки! Пожар, чистый пожар!
— Светопреставление!..
— Это ж сколько огнищей…
— И так всю ночь? А спать когда?
— Днем!
— Оксанка, дура! Смотри!..
— Сама дура! Смотрю уж…
Зрелище ночной Хунгакампы с высоты полета впечатляло. Над городом полыхало зарево, стреляя искрами летательных аппаратов. Зарево было тщательно срежиссировано, выстроено и отлажено; из любой точки взгляду открывалась завершенная картина, меняясь по мере перемещения зрителя. Вот припал к земле ягуар длиной в добрых десять миль от носа до кончика хвоста. Ракурс чуть изменился — и ягуар лениво потянулся, выгнув спину, зевнул, широко раскрыв пасть… Заиграли сполохи, шерсть у хищной кошки пошла волнами. Аэромоб свернул к юго-западу — и вот уже не ягуар, а морской змей приподнял голову над океаном света.
— Ой, гадюка! Красивая какая…
— Ага…
Днем, когда они летели в отель, город рассмотреть не удалось. Хунгакампу затянула белесая дымка, которая, несмотря на ослепительное сияние альфы Паука, и не думала рассеиваться. Ничего, с курортными красотами успеется. Три дня в гостинице клиент им оплатит по контракту. А там, глядишь, случайная шабашка подвернется…
— Подлетаем, бвана! Богатые люди тут живут! Вожди живут, инкоози! Наверно, платят хорошо?
Вопрос Лючано проигнорировал, сочтя его риторическим. Г’Ханга подпустил шпильку по привычке, не задумываясь. Перед отлетом, связавшись с пигмеем по уникому, Тарталье не пришлось торговаться. Извозчик убедился, что мудрый бвана лишнего не заплатит, а мудрый бвана убедился, что пигмей своего не упустит. В итоге оба пришли к уважительному компромиссу, оставшись довольны друг другом.
На вилле заказчика с иллюминацией тоже все было в порядке. Колымага Г’Ханги на парковочной площадке смотрелась нищей бродяжкой, случайно затесавшейся в общество принцев крови. Сверкающие аэроглиссеры на подвесках-антигравах, наземные мобили с изменяемым абрисом, помпилианская колесница, два дорогущих всестихийника, способных выйти в ближний космос…
— Жди здесь. И никаких левых заказов!
— Бвана обижает честного Г’Хангу! — Извозчик попытался изобразить оскорбленную невинность. С его рожей прожженного мошенника это получилось не слишком убедительно. — Г’Ханга будет честно ждать!
«Разумеется, будет. Денежки-то капают. Жиденькие, зато на ровном месте. Ни делать ничего не надо, ни ресурс „искры“ расходовать…»
Лючано придирчиво оглядел труппу. Все восемь невропастов — и мужчины, и женщины — были одеты в одинаковые угольно-черные трико, слегка искрящие при движении голубоватыми статическими разрядами. Береты, перчатки и мягкие мокасины того же цвета. Лица покрыты «серебряной патиной». Клиент возжелал «классику»? Вот, пожалуйста.
— По двое за мной.
Это в контракте не оговаривалось, но стиль есть вежливость артистов. Сам директор «Вертепа» был облачен в парадный сюртук эстет-распорядителя — тончайший бархат цвета морской волны со вставками розового атласа и золотым шитьем. Дополняли наряд белоснежная сорочка, лосины жемчужного оттенка и высокие кожаные ботинки на шнуровке.
К ночи жара заметно спала, но Лючано перестраховался, активировав потопоглотители и ароматизаторы в стельках ботинок.
У гостеприимно распахнутых ворот виллы их встретил привратник — вежливый смуглый великан в зеленой ливрее. Тарталья представился, показав копию первой страницы контракта. Он старался быть спокойным и не делать резких движений. Активат-татуажа или вживленных гаджетов у привратника не наблюдалось, но в нем сразу чувствовался измененный. Разумеется, подумал Лючано, на курортной вилле привратник — не просто мебель у входа. Охранник, физиогномист, досмотрщик… Великан в ливрее чуть сильнее, чем следовало, раздувал ноздри, когда дышал. И стоял слишком прямо: так долго не простоять, если над тобой не поработали хорошие хирурги. Наверняка он может учуять спрятанное оружие, взрывчатку или яд, да и просто запах агрессии, исходящий от гостя.
Киноидный модификант? Возможно. Впрочем, какая разница?
Привратник молча кивнул, разрешая проход. Махнул кому-то рукой, и из тени кустов, обрамлявших люминесцентную дорожку, выступил еще один человек.
— Добро пожаловать на виллу мар Шармаля. Следуйте за мной.
Приятный, мелодичный голос. Нарочито мелодичный. Богатые обертоны. Излишне богатые. Осанка лорда. Пластика балерины. Или марионетки, ведомой опытным кукловодом…
«Голем, — догадался Тарталья. — Служивый голем». Големами звали искусственных слуг их создатели — гематры. Техноложцы именовали этих псевдосуществ андроидами, брамайны — кажется, киннарами; вудуны големами не пользовались из принципа. Лючано отметил, что невропасты «Вертепа» ничего особенного в манерах проводника не обнаружили.
Простительная слепота: крепостные графа Мальцова никогда раньше не видели големов.
Дорожка, по которой они шли, влилась в широкую аллею, словно ручей — в реку. Аллея была вымощена прозрачными и до черноты фиолетовыми кристаллами флюорита, каждый размером с шляпную коробку. Путь освещали две вереницы матовых шаров, наполненных живым пламенем вехденов. Шары висели, не шелохнувшись, прямо в воздухе, без всякой опоры.
Искры светлячков едва различались в их сиянии.
Лючано пригляделся и понял, почему светлячки вообще видимы. «Гэндзи-ботару» размером с мизинец, с усиленной иннервацией фотогенных клеток. Каждое такое насекомое стоило сумасшедших денег.
Темный глянец зелени кустов. Пурпур листвы декоративного барбариса. Запах клубники волнами плыл от белых цветов чубушника. Ограждения густо оплетали побеги карликовой стефанандры, мерцая снежно-зеленой мякотью венчиков. От виллы неслась музыка: Фредерик Торрас, «Ликование», мотет для сопрано, виолайзера, флейты и клавинолы.
Ангельский голос певицы ласкал слух, поддержан импровизацией генерал-баса.
— Нам направо, — на миг обернувшись, спел в терцию голем.
Боковая дорожка вывела их на просторную лужайку, залитую светом: над головами, переливаясь, висела искусственная радуга. Поодаль располагались ряды скамей, амфитеатром спускаясь к эстраде-раковине. В центре эстрады вздымался и опадал, играя разнообразно окрашенными струями, голографический фонтан. Журчал он как настоящий.
Вокруг фонтана в живописном беспорядке был разбросан реквизит.
— Располагайтесь. Я доложу мар Шармалю, что вы уже здесь.
Голем направился к вилле, окруженной облаком жемчужного сияния. Помпилианский стиль: широкие ступени из мрамора, портики, анфилада колонн, узкий треугольный фронтон с барельефами… Имперская роскошь. Тарталья поморщился: он недолюбливал помпилианцев, и на то у него имелись веские причины. Однако вилла принадлежала отнюдь не надменному рабовладельцу. Ее хозяином был молодой гематр, сын одного из влиятельных банкиров этого сектора Галактики. И в чувстве стиля ему (а вернее, архитекторам и ландшафт-дизайнерам, нанятым его папашей!) никак нельзя было отказать.
— Чего моргаете, олухи? — рявкнул Тарталья на труппу, замершую в испуганном ожидании. — Особого приглашения ждете? Живо за работу!
Площадку он изучил заранее, в отеле, получив снимок через терминал и ознакомив «Вертеп» с планом рабочих мизансцен. Так что сейчас невропасты бегом отправились по местам, не теряя лишнего времени. Для них заранее установили блестящие круглые табуреты, по четыре с каждой стороны эстрады. Там кукольники в черных трико, невидимые для кукол, смогут спокойно заниматься своим делом.
Вспомнив о реквизите, Тарталья окинул взглядом предметы на сцене. Шутовские колпаки, флуоресцентный бюстгальтер «с секретом», трость, веер из птичьих перьев, пара игрушечных лучевиков, очень похожих на настоящие, шляпа, стул, зонтик… Бутафор Васька подобрал удачный комплект: неброский, простой в обращении.
Для гематров — лучше не придумаешь.
От виллы послышались голоса и нарочито громкий, неестественный хохот. Так смеются люди, стараясь показать окружающим, как им весело. Людское толпище сошло половодьем со ступеней здания и — сверкая драгоценностями, мигая лазерными псевдошнуровками, мерцая флюоресцентным макияжем! — потекло в сторону лужайки. «Ого! — подумал Лючано, отходя в сторонку. — А изрядная компания гуляет!»
Он оценил навскидку: человек триста, не меньше.
— Мэтр Борготта?
— Да, это я. Мое почтение, мар Шармаль.
Лючано сразу догадался, кто перед ним. Хотя, когда они связывались по видеоканалу, клиент зачем-то блокировал изображение.
— Вы пунктуальны. Я рад.
Радости на лице и в голосе молодого гематра было не больше, чем в строке бегущего по дисплею текста. Впрочем, к каменным лицам и отсутствию интонаций у гематров давно привыкли все, кто хоть изредка имел с ними дело.
— Это Адель.
Шармаль-младший держал под руку ослепительно красивую рыжеволосую девушку в платье из квинтилийской чесучи. Безумно дорогой материал менял прозрачность в зависимости от каприза владелицы платья. Сейчас чесуча фактурой напоминала мокрую ночную сорочку из батиста, скорее раздевая, нежели одевая хозяйку.
Девушка с вызовом показала Тарталье язычок: острый и хищный. Глаза ее горели от возбуждения и большой дозы фаирита. В отличие от спутника, негематрийке были доступны эмоции, наркотические и естественные.
Цена за сутки «эскорт-услуг» такой Адели могла соперничать с гонораром за разовое выступление «Вертепа». Особенно если девица заказывалась по каталогу «Нуаре Папильон», куда входили лишь специально обученные «бабочки», знакомые, помимо прочего, с лазерным скальпелем нейрокосметолога.
— Ваши работники готовы?
— Разумеется. Можете начинать веселиться в любой момент.
— Без предупреждения?
— Без предупреждения.
— Люблю иметь дело с профессионалами. — Узкие губы Шармаля сложились в мертвую, искусственную улыбку. Марионетки тетушки Фелиции улыбались куда живее. Но даже это далось молодому гематру с видимым усилием. — Вы мне нравитесь, Борготта.
— Благодарю, мар Шармаль.
— Не за что. Оставайтесь здесь. Я пойду веселиться. Я очень хочу веселиться.
И Шармаль-младший в сопровождении рыжей Адели неуклюже вскарабкался на эстраду. Не по лесенке взошел — так взобрался, едва ли не вполз, словно моллюск в раковину.
«Я очень хочу веселиться, — повторил про себя Лючано. — Бедняга».
Для сверхрационалиста-гематра это уже равнялось подвигу.
Сын банкира скованно, механически раскланялся. Затем он подумал, повернулся к гостям спиной и, приспустив брюки, показал всем задницу. Тощую, маловыразительную, абсолютно не смешную задницу. Небось специально смотрел это идиотское комик-шоу Кадди Гая, понял Лючано. Исчислял, взвешивал, измерял и запоминал в мельчайших деталях. Теперь пытается копировать.
В воцарившейся тишине натянуто хихикнула дама с лотосом, растущим из ее виска.
На эстраде объявился еще один гематр, сверстник хозяина виллы. Он заранее нарядился клоуном-бисексуалом из передачи «Мы идем к вам!»: кожаная жилетка на голом, безволосом торсе, бриджи в обтяжку, шелковый галстук с драконами. Глаза и губы «би-клоуна» были ярко накрашены; он хлопал накладными ресницами и каждую секунду приглаживал и без того зализанные волосы.
«Софка с Омельком постарались, — оценил Лючано. — Молодцы».
Гримера с костюмершей он заранее выслал на виллу в компании с бутафором Васькой. Куклы редко слушались советов, но иногда посторонняя помощь оказывалась весьма кстати. Особенно гематрам, ходячей математике бытия, как называл их маэстро Карл.
— А ну-ка, сладенький молодой мар! Покажи и мне! — отрапортовал «би-клоун».
Реплика, начавшись ровным и скучным тоном, к концу налилась похабным елеем, возвысилась и сорвалась на фальцет. Ага, кивнул Лючано, это Степашка подключился. Он в труппе лучший вербал. Вернее сказать, универсал, но с креном в вербальную коррекцию.
Засмеялись уже трое из гостей.
А пухленькая остроухая девица, отважившаяся на эро-фелинную модификацию, в восторге забила хвостом, который торчал из заднего клапана ее брючек.
«Им все равно, над чем смеяться. У них вечеринка. Большинство из них способно показать кому угодно голую задницу, хоть в спальне, хоть на площади, не смутясь ни на секунду. Им не нужны для таких глупостей костыли, как они не нужны человеку со здоровыми ногами. Ах, мар Шармаль, ты так хочешь веселиться!.. ты очень хочешь веселиться…»
— Уйди, уйди, противный!
Сын банкира, похоже, сам удивился. Ему удалось заголосить эту чушь с нотками отчаяния, очень похоже на Бадди Гая. Схватив с пола шляпу, он кругами побежал по эстраде, прикрывая шляпой седалище. «Би-клоун» гнался за Шармалем-младшим, высоко вскидывая ноги и размахивая руками.
Лючано тайком улыбнулся. Не «веселью» кукол, а работе моториков «Вертепа». Это Анюта с Никитой: «внахлест» корректируют обоих гематров. Он физически ощущал нити, ведущие от невропастов к куклам.
На сцену выбрался кто-то из гостей, присоединившись к «би-клоуну» в его погоне за жертвой. Шармаль-младший увернулся, сделав грациозный пируэт, абсолютно невозможный для молодого гематра еще пять минут назад. Преследователи столкнулись лбами и картинно упали навзничь. Теперь смеялись многие. Кое-кто аплодировал. В основном потому, что на сцене безобразничали не артисты-профессионалы, а свои, знакомые, приятели.
«Не важно, что шоу не стоит и выеденного яйца. Важно, что большинство и не догадывается о присутствии на вилле труппы невропастов. Сидят какие-то в черном, ну и пусть сидят… И даже это не важно. Вот кто важен — мар Шармаль, похожий сейчас на живого человека».
Сын банкира вспрыгнул на стул, отмахиваясь зонтиком.
— Ах, любимый! На кого ты меня променял?!
На сцену взлетела рыжая Адель, заламывая руки.
Ей не требовалась помощь невропастов: Адель и так была в восторге от собственных талантов. Тем легче, подумал Лючано. Хотя, кажется, кто-то из «Вертепа» чуть подправил заламывание рук, сняв излишек вульгарности.
— Уйди, чудовище разврата! Не нарушай мужской дружбы! — с пафосом продекламировал «би-клоун».
Пафос был заслугой Никиты: конопатый непоседа умел это лучше других.
«Их подписи стояли в контракте. Шармаль-младший подписал как заказчик, оплачивающий услуги. И, отдельным пунктом, всегда присутствующим в договоре на коллективную работу: мар Зутра — это, похоже, гематр в жилетке, затем — Адель Легран, Барри Сильвер… Пятнадцать подписей, трижды удостоверяющих согласие на контактную имперсонацию, не связанную с насилием, не влекущую за собой… без последствий, без побочных явлений и так далее. Невропаст не может работать с куклой, если кукла не согласна. Наверняка подписавшиеся не вникали в суть дела: сын банкира сказал, что будет весело…»
Что произойдет, если на эстраду полезут гости, чьих подписей не было в контракте, Лючано не волновало. Обязательно полезут. И ничего не произойдет. Те, кто не дал согласия — хотя бы потому, что его у них не спросили! — останутся вне поля коррекции. Пустяки. Шармаль-младший хочет веселиться. Очень хочет. И платит за помощь. Бедняга…
— Ты даму оскорбил, козел вонючий! — Шармаль с гневом воздел зонтик.
— Дуэль! Дуэль! — раздались крики в толпе.
— Секунданты?
— Я!
— И я!
Теперь работал весь «Вертеп». Слаженно, четко. Четыре вербала, четыре моторика. Сына банкира как заказчика представления вели сразу трое: Степашка, перебросивший «би-клоуна» Оксанке, и Григорий с Кирюхой. Остальные невропасты работали кукол «плетенкой», время от времени сдавая друг другу освободившиеся нити: ловко, незаметно, словно шулер — крапленые карты. Один правил походку, другой корректировал жестикуляцию, третий — мимику, четвертый подкидывал реплику: тайком, из своего богатого арсенала, заготовленного впрок для подобных случаев…
Маэстро Карл был бы доволен, подумал Лючано.
«И ты прав, малыш», — согласился издалека маэстро Карл.

IV

Лючано удивился, когда после работы голем пригласил его пройти в отдельный кабинет, расположенный в южном крыле виллы. А вскоре удивился во второй раз. Потому что в кабинете его ждал Шармаль-старший, который сейчас должен был находиться где угодно, только не здесь.
Пожилой гематр, не вставая из кресла, смотрел на Тарталью.
Лючано втайне поежился: он всегда нервничал, когда на него смотрели гематры. «Математика бытия, — говорил маэстро Карл, — это, малыш, хуже, чем скальпель препаратора». Трудно сохранять спокойствие под взглядом ледяных глаз, которые способны исчислить, взвесить и измерить тебя оптом и в розницу, со всеми потрохами. Так и ждешь, что тебе налепят на лоб гематрицу, как марионетке в лавке игрушек.
И заставят плясать без прикосновения живой руки.
— Я — Лука Шармаль. Отец бездельника, устроившего эту вечеринку. Вы, как я знаю, Лючано Борготта, руководитель труппы контактных имперсонаторов.
Пожилой гематр не спрашивал. Он просто говорил: ровно, размеренно, без интонаций. Он произносил слова. Слова несли информацию, и больше ничего.
— Вы абсолютно правы, мар Шармаль. Для меня большая честь…
Банкир остановил Тарталью скупым движением руки.
— Примите мою благодарность, мэтр Борготта. Мою искреннюю благодарность.
Лицо Шармаля-старшего походило на гипсовую маску, на которой двигались одни губы. Голем — и тот, со всей его утрированной нарочитостью, выглядел более человечным. Слово «искренняя» в устах банкира звучало жутковато.
Лючано знал, что гематры в возрасте часто страдают атрофией мимических мышц лица. Им прописывают целый комплекс упражнений: стоя перед зеркалом, улыбаться, растягивая губы, хохотать, гримасничая, недоумевать, вздергивая брови на лоб… Короче, рожи корчить.
Он не хотел бы однажды увидеть, как это происходит.
«Ты в курсе, что такое насильственный смех или плач? — спросил маэстро Карл, которого здесь не было. — Они не связаны с эмоциями, малыш. Это судороги. Они возникают вследствие спастического сокращения мышц, ответственных за мимику. Это ложь твоего лица. Лица-предателя».
— У моего сына диагностировали прогрессирующую монополяризацию психики в первой стадии. Вы знаете, что это такое?
— Нет, мар Шармаль.
— Поясняю. При этом заболевании высшая нервная деятельность локализуется в одной, крайне узкой области. Все остальное постепенно перестает интересовать больного, пока сознание не зацикливается полностью, становясь самодостаточным. Вплоть до исчезновения реакций на внешние раздражители. В итоге — коллапс психики, каталепсия и неопределенно долгое существование в состоянии глубокого апато-абулического синдрома. Синаптические связи закольцовываются. Мозг продолжает работать, но он работает сам на себя, на решение ограниченного круга математических задач исключительно внутреннего, абстрактно-теоретического характера. Без выхода вовне. Я понятно изложил?
— Вполне.
На самом деле Лючано мало что понял, но его мороз продрал по коже. Банкир говорил о страшной болезни собственного сына так, словно сообщал прогноз погоды на завтра.
— С нами иногда такое случается. Издержки специфического склада ума гематров. Мой сын принял решение лечь в санаторий профессора Мваунгве для курса интегральной психокоррекции. Это долгая и не слишком приятная процедура. Уверен, теперь срок лечения сократится минимум вдвое. Айзек просто в восторге. Он счастлив. И я тоже.
— Я очень рад, мар Шармаль. Мы всего лишь скромные артисты…
Снова жест: сухой и взвешенный. Приказ замолчать.
— В дополнение к утвержденному гонорару, мэтр Борготта, я от своего имени перевел на ваш счет определенную сумму. Я умею быть признательным, когда речь идет о моих близких. Спасибо. Вы можете идти. Голем вас проводит.
Голос банкира по-прежнему звучал ровно, а лицо ничего не выражало.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(тридцать лет тому назад)

Бывают дни, когда я сожалею о выборе профессии. 
Кто я — невропаст Тарталья? Актер? — нет. Выпусти меня на сцену, поставь перед линзами голокамеры — я даже не смогу как следует сказать: «Ваш рейс, синьор!» Я не умею, я знаю, как должно быть. Я могу подсказать, подправить, видоизменить, но только в одном случае: мне нужен исходный материал. Я не творец, я суфлер. 
Не рассказчик — подсказчик. 
Да и суфлер я с недавних пор никудышный. Хорош суфлер, который в любой момент может высунуть из будки ствол парализатора и вместо реплики подать актеру славненький разрядик… 
Впрочем, бывают дни, когда я… 
Нет, не радуюсь выбору профессии, а просто не сожалею о нем. 
Счастливые дни. 

— Какой хорошенький!
Цепкая ручка ухватила Лючано за локоть. Вторая ручка, цепкая не менее, а может, и более, чем ее сестрица, игриво шлепнула юношу по заднице. Удовольствия жертва насилия не получил, но на всякий случай остановился.
— Красавчик, ты у нас с какой стороны?
Вопрос за парсек отдавал каверзой.
— Со стороны невесты, — как учили, ответил Лючано. — Дальний родственник.
Он изо всех сил старался не чихнуть от смолисто-приторного аромата духов. В этом сезоне в моду вошли запахи, которые юный невропаст не одобрял. Кроме странной, противоречивой гаммы, вызывавшей неудержимый свербеж в носу, линия элитных парфумов «Бу-Сабир» позволяла вплетать в композицию легкие тона эмоциональных состояний носителя. Сейчас, например, в эфемерной сладости сквозил заметный оттенок симпатии и сексуального возбуждения.
Такие нюансы, наверное, должны были вызвать в юноше ответную реакцию. Увы, невропасту во время прямого контакта с куклой ни за что не возбудиться, даже если бы он очень захотел. «Проще управлять звездолетом, — сказал однажды маэстро Карл, — в то время, когда усердная цыпочка трудится над твоим маленьким братцем. Звездолет, по крайней мере, не является частью тебя самого. Зато, малыш, ты сможешь хвастаться, что испытал чувства евнуха и тебе не понравилось…»
Мимо прошел официант с подносом, неся чашечки, полные губчатой массы.
— Эй, красавчик! Не разделишь ли со мной одну губку?
— Я…
— Маленькую губочку! Крохотную! В конце концов, скоро свадьба, мы станем родней… Дети должны слушаться старших!
В красотке, осаждавшей Лючано по всем правилам взятия крепостей, чувствовалась порода. Статная, с полной грудью и широкими бедрами, затянутая в сильно декольтированное платье, она приплясывала на месте словно от нетерпения. В любом бы закипела кровь от этого колыхания здоровой плоти. Но кукольник лишь огляделся по сторонам, ища куклу.
Куклой сегодня был Жан-Пьер Берсаль, отец невесты.
Помолвка Розалинды Берсаль, единственной дочери крупного верфевладельца с Хиззаца, и Нобата Ром Талелы, третьего ненаследного сына его высочества Пур Талелы XVI, всколыхнула общественное мнение. Брак полагали мезальянсом, дерзкой выходкой Нобата-Гуляки, как называли жениха за глаза, его вызовом, брошенным чопорному аристократу-отцу. Злые языки осуждали Розалинду, обвиняли в шантаже («Беременна! Вы в курсе? Задержала развитие плода на четыре месяца, чтобы скрыть!..»); темой для болтовни служила шикарная яхта «Берсаль-Талела», которая готовилась сойти со стапелей самой мощной верфи Жан-Пьера в честь свадьбы дочери.
Верфь, яхта и акции отцовской компании составляли приданое Розалинды.
Каналы планетарных новостей Хиззаца день за днем пережевывали событие, превратив его в равномерную, остро пахнущую кашицу. «Титул берет за себя деньги, — сказал маэстро Карл, получив заказ от семейства Берсалей. — Деньги ложатся под титул. Обычная история. Вечная, как звезды. Впрочем, звезды иногда гаснут. А сплетням сиять во веки веков! Этим сорнякам даже дерьмо не нужно, чтобы расти. Ах, малыш, если бы за каждую сплетню в мире мне давали медяк — я бы купил себе Вселенную!..»
— Фравель! Иди сюда!
Видя, что объект ухаживаний топчется на месте, красотка сама подозвала официанта.
— Фравель, кому сказано!
Почему официант — фравель, Лючано не знал. Здесь все так обращались к прислуге и при этом скалили зубы, словно на редкость удачно пошутили. А когда кто-то из гостей во хмелю назвал фравелем шестиюродного дядю жениха, дядя выхватил из ножен кинжал, неотъемлемый атрибут традиционного костюма для выходов в свет, и на лужайке возле фонтана началась дуэль.
К счастью, до первой крови: оскорбителю распороли щеку, заклеили рану полоской регенерина, и оба дуэлянта прилюдно расцеловались под аплодисменты гостей.
— Ага, вот и наша губочка…
Мимоходом, беря с подноса ярко-синюю губку, красотка потерлась грудью о плечо Лючано. Юноша постарался сделать вид, что ужасно польщен, обрадован и все такое. Кажется, удалось.
— Меня зовут Сольвейг, — мурлыкнула красотка, облизываясь. — Ты можешь звать меня просто Со-Со.
Нет, не отвяжется, подумал Лючано. Теперь уж точно не отвяжется.
Он знал, что нравится таким женщинам: не первой свежести, звездам косметориев, львицам курсов омоложения, давно забывшим, какими их родила мать. Юный кукольник не считал себя привлекательным мужчиной: слегка полноват, жидкие усики на верхней губе похожи на тень, влажные глаза навыкате… «Ты несправедлив, — смеялся маэстро Карл, когда ученик делился с ним грустными соображениями. — Ты вызываешь желание приласкать и облагодетельствовать. Даже у меня. И не спорь! — раз ты здесь, значит, я прав. Это немало, дружок, поверь старому развратнику…»
В труппе «Filando» две бойкие невропастки, сестры-близняшки Лаури, уже успели затащить Лючано в постель. Маэстро Карл предупреждал, что это может негативно сказаться на будущем юноши, испортив вкус, и оказался прав. После кувырканий с коллегами, когда каждый участник постельного спектакля способен откорректировать моторику партнера под свои запросы, дергая за хорошо знакомые ниточки, секс с посторонними — «куклами», как говорили в труппе, — казался пресным и однообразным.
— А как зовут тебя, мой скрытный родственничек?
— Лю… — Лючано вовремя опомнился и поправился, принимая во внимание сделанную оговорку: — Лю Кшиштоф.
— Лю Кшиштоф Берсаль? — уточнила собеседница.
— Нет, Лю Кшиштоф Гемаль. Мы с отцом, — он указал на маэстро Карла, который непринужденно развлекал у бассейна целый цветник хохочущих матрон в купальниках, рассказывая малоприличные анекдоты, — по линии Гемалей. Вы, Сольвейг, наверное, знаете мою тетю Анабель…
— Со-со! — напомнила красотка, пропустив мимо ушей скользкий намек про тетю. — Двигайся ближе, мой сладкий!
Дернув Лючано за край одежды, так, что ему пришлось упасть рядом с Со-Со в сетчатый шезлонг, красотка прижалась щекой к щеке юноши. Губку, взятую у официанта, она ловко вставила между сблизившимися лицами — и губка начала прорастать в человеческую плоть, щекоча обоих тончайшими усиками.
Таким образом природные губки Хиззаца паразитировали на крупных морских млекопитающих, впрыскивая симбионтам легкие стимуляторы разного рода. Выращенные на спецплантациях, адаптированные губки — взаимогубки, согласно рекламе, — были безвредны для человека, легко отделялись после употребления, не оставляя следов, и вызывали галлюцинации, частично общие для обоих, слившихся воедино, потребителей.
— А-ах! — еле слышно застонала Со-Со.
Видимо, действие губки развивалось в правильном русле.
Лючано не почувствовал ничего, кроме слабой эйфории, которая, впрочем, быстро улетучилась. Он поискал глазами куклу. Жан-Пьер Берсаль, потный и красный, плясал качучу у столика, сплошь уставленного рюмками. Жестами верфевладелец звал жену и будущего зятя присоединиться к нему в едином порыве.
Внимательно следя за синьором Берсалем, юный невропаст усилил контакт, желая оценить степень нарушения координации у куклы. Симптоматика ясно говорила, что обычного вмешательства не хватает: кукла выходила из-под контроля.
Лючано начал коррекцию «вручную».
Заказ от семейства Берсалей свалился внезапно и очень вовремя. «Filando» гастролировал на Икраме, уютной планетке в секторе Зимородка, но гастроли шли вяло, без огонька. Заработки оставляли желать лучшего, труппа нервничала, маэстро Карл злился… Один Лючано чувствовал себя замечательно. Уже десять лет он путешествовал с Карлом Эмерихом: сперва в качестве ученика, затем — подмастерья, что означало работу с куклой под контролем более опытного невропаста, способного перехватить клиента в случае ошибки.
И вот наконец ему доверили самостоятельный дебют.
— Опробуем тебя на Берсале, — сказал маэстро Карл. — Не раздувай щеки, малыш, ты идешь простым моториком. Вербалом пойду я. И без лихости! — сальто-мортале нам не нужны…
Разумеется, Лючано втайне мечтал пойти вербалом. Корректировать речь куклы считалось делом более тонким и сложным, нежели коррекция движений. Но спорить с маэстро Карлом накануне дебюта… Нет, не так: спорить с маэстро Карлом когда бы то ни было — занятие пустое и неблагодарное.
Особенно если тебе предстоит работать в паре с упомянутым маэстро Карлом.
Жан-Пьер Берсаль, в скором времени — счастливый тесть вельможи Нобата Ром Талелы, имел массу достоинств, включая пухлый кошелек, и всего один, зато явный недостаток. Жан-Пьер был алкоголиком. Он не употреблял наркотики, оставался равнодушен к галлюциногенам, не курил табак, гашиш и падуматейнгу, не жевал дурманную глину… Но запах алкоголя сводил его с ума. Понимая, что на помолвке дочери он без вариантов напьется до красных карликов, Берсаль судорожно искал выход из тупика. В трезвом виде Жан-Пьер умел предвидеть неприятности: он знал, что сорвется, и заранее подстилал соломку.
Выход нашла его старшая жена, дама мудрая и проницательная.
Следуя ее совету, верфевладелец подписал контракт на услуги «Filando» и получил в свое распоряжение на время помолвки двух невропастов. Теперь он мог пить, не боясь в самый неподходящий момент потерять равновесие или начать заикаться во время тоста. В случае чего Лючано и маэстро Карл поддерживали куклу с двух сторон, корректируя речь и движения.
Разумеется, услуги оказывались анонимно. Гости и родственники не должны знать, что среди них находится парочка сомнительных кукольников. Дойди слухи до его высочества Пур Талелы XVI, и свадьба расстроилась бы навсегда.
— С какого-то момента, если ваш муж не прекратит пить, мы больше не сумеем его корректировать, — предупредил Карл Эмерих мудрую жену верфевладельца. — Всякому искусству положен свой предел. В этом случае я подаю вам знак, и вы любым способом уводите супруга спать. В контракте сей нюанс оговорен отдельным пунктом, снимающим с нас ответственность после критического уровня алкоголя в крови клиента.
— Три часа выдержите? — спросила мудрая жена.
— Три часа? — Маэстро Карл задумался. — Надеюсь, что да.
— Надеетесь? Или уверены?
— Уверен. Он ведь у вас не самоубийца?
Мудрая жена вздохнула:
— Нет, не самоубийца. Он просто пьяница. Умоляю вас, хотя бы три часа…
Вести пьяницу оказалось легче, чем предполагал Лючано. Здоровые рефлексы и трезвое сознание юноши, накладываясь на хмельные нарушения двигательных функций куклы, быстро приводили все в норму. Вот и сейчас: лишенный поддержки невропаста, танцующий Жан-Пьер уже бы не раз вспахал землю носом или смахнул со столика десяток рюмок, забрызгав гостей. А так опасный, грозящий падением крен мигом выравнивался до почти естественного, головокружение не столь явно мешало пируэтам, и рука на взмахе проходила над рюмками, не задевая посуды.
Мудрая старшая жена, знавшая, в чем дело, тихонько улыбалась. Менее мудрые жены — средняя, две младшие и одна временная, без имущественных прав, — не посвященные в ситуацию, только диву давались: любимый супруг выглядел изящным, чтоб не сказать, грациозным, опрокидывая в глотку бокал за бокалом. А гости, знавшие о пороке Жан-Пьера, переглядывались и от изумления пожимали плечами.
Лючано втайне гордился, принимая эти знаки на свой счет.
Даже секс-львица Со-Со с ее губкой не мешала ему работать.
Главное, держать куклу в поле зрения. Лючано знал, что способен некоторое время корректировать моторику клиента, не глядя на объект. Но это было гораздо тяжелее и требовало большого расхода сил. А при сильном удалении контакт «мерцал» и грозил пропасть совсем.
До заказанных трех часов оставалось минут двадцать. Не факт, что старшая жена сразу уведет клиента в постельку. Но конец работы тем не менее близился.
— О-о…
Красотка Сольвейг застонала громче. Лючано, закрытый от воздействия губки, ощутил, как Со-Со напряглась и почти сразу расслабилась, обмякла, уронив ладонь ему на колено. Глаза дамочки ничего не видели; она лишь ритмично хлопала длиннющими ресницами. Смотреть на Со-Со было неприятно. Лет пять назад Лючано удивился бы тому безразличию, с каким проходили мимо гости и прислуга. Но теперь он вырос и понимал: на такого рода вечеринках случается всякое.
Не готовься Жан-Пьер Берсаль к званию тестя Нобата Ром Талелы — верфевладелец бы с удовольствием пил и буянил, мало задумываясь о последствиях.
Собственно, раньше он так и делал.
— Дорогой Нобат! Я поднимаю этот тост за великолепный, блистательный, лишенный пороков род Талела! Для нас, Берсалей, родство с безупречными хранителями традиций, каковыми с давних пор являются все предки и потомки его ослепительного высочества Пур Талелы…
Маэстро Карл, как всегда, был на высоте.
Кукла говорила внятно, с искренними, чуть сентиментальными интонациями. Дыхания с лихвой хватало на длинные пассажи. Клиент не сбивался, не запинался, подыскивая нужное слово. Для таких случаев в памяти маэстро Карла хранилось целое собрание тостов и здравиц; при необходимости он незаметно подкидывал кукле «на язык» что-нибудь полезное.
А тяжеловатое «каковыми с давних пор…» Берсаль произнес с легкостью записного оратора.
Самому Лючано понадобилось лишь слегка откорректировать жест. Когда Жан-Пьер посредине тоста протянул руки к расчувствовавшемуся зятю, юный невропаст усилил это движение эмоционально, помог кукле развести руки для объятий — и угадал на все сто. Нобат Ром Талела кинулся к отцу своей невесты, и оба мужчины с минуту хлопали друг друга по плечам от избытка чувств.
В сущности, не так уж он пьян, подумал Лючано. Три часа выдержим.
И четыре выдержим.
И получим сверхурочные.
Потом, спустя неделю — тяжелейшую неделю, полную самых разнообразных переживаний! — когда Лючано признался директору «Filando» в тайных мыслях, маэстро Карл пригрозил выдрать ученика ремнем: за дурной глаз. Ремень, правда, остался пустым обещанием, зато Лючано выслушал длиннейшую лекцию о профессиональных суевериях невропастов. И ни разу больше не загадывал наперед, воображая удачный исход работы и радуясь несбывшемуся.
Все — потом, когда успех или провал станут действительностью.
Судьба, Большой Невропаст, не жалует торопыг.
А во время помолвки Розалинды Берсаль и Нобата Ром Талелы, денег и титула, случилось вот что. Одна из матрон, в восхищении от анекдотов «милейшего Шарля», решила ни мало ни много облобызать остроумного рассказчика. Сказано — сделано. Губы матроны, днем изволившей посетить косметорий, поверх суспензии, стимулирующей естественный синтез коллагена, были обработаны помадой «Repulp Botticelli». А у Карла Эмериха оказалась довольно редкая аллергическая реакция на сочетание пчелиного воска, масла каритэ и гомогенизированных водорослей агарь-агарь, которые входили в состав косметики.
В итоге поцелуй затянулся, а маэстро потерял сознание.
— Ах! — вскричали матроны хором. Они были уверены, что очаровательный собеседник упал в обморок от восторгов любви. — Это так прелестно!
— Ы-ы? — спросил Жан-Пьер Берсаль, лишенный поддерживающих нитей вербала-наемника. — Доча! Доча м-мы… м-моя сладкая!.. Тост! Хочу!
Лючано понял, что все пропало.
Первым порывом юноши было вскочить и броситься к бесчувственному маэстро, оставив куклу на произвол судьбы. Но он не встал из шезлонга. «Сидеть!» — велел Карл Эмерих, человек, вытащивший неотесанного сопляка в огромный мир Ойкумены. Этот человек дал сопляку профессию и в случае провинностей угрожал ремнем, как грозил бы отец, которого Лючано был лишен. Не играло роли, что Карл Эмерих сейчас молчал и ничего не приказывал.
Упади небо на землю, это тоже не сыграло бы особой роли.
«Работать! Работать, я сказал! Шоу должно продолжаться!»
— Н-но… Н-нобат! — распинался меж тем будущий тесть, заикаясь и всхрапывая. — Н-нодик!
Продолжая корректировать моторику пьяницы, благодаря чему окружающие не успели сообразить, в каком свинском состоянии находится верфевладелец, Лючано потянулся к ниточкам вербальных связей. Тонким-тонким, шелковистым, еле заметным ниточкам. Невропаст — не вполне телепат, а тем более не телепат-подавитель: он не мог говорить за Берсаля, перехватив управление целиком. Он мог лишь поправлять, подсказывать, чистить, доводить до блеска…
Ничего он не мог.
Ничего не получалось.
Пьяница, двигаясь, как трезвый, нес околесицу.
В одиночку Лючано Борготта не справлялся с двумя комплектами разнородных нитей. Не справлялся, и баста. Он готов был отказаться, закрыть глаза, принять позор и провал. В конце концов, ничего особенного. Гонорар пролетит мимо кассы. Маэстро Карл будет зол. Никто не обвинит Лючано в саботаже — он сделал свою работу, сделал хорошо, а идиотские случайности еще никто не отменял. Все забудется, уйдет в прошлое…
Плохо понимая, что делает, он снова зацепил вербальные нити, сохраняя под контролем и главный пучок моторики. «Это не я. Я делаю то, что мне поручено. А с речью куклы работает маэстро Карл. Маэстро Карл — он такой. Он и лежа, и в обмороке… Маэстро — гений, я знаю. Маэстро сумеет. Конечно, сумеет. Что тут сложного: убрать лишние паузы, восстановить ритм, подбросить шаблон, насытить голос обертонами…»
— Нодик! — с чувством сказал верфевладелец Берсаль, беря салфетку и тщательно вытирая мокрый рот. — Я люблю тебя как сына. Надеюсь, ты простишь старику эту фамильярность…
«Это не я. Это маэстро Карл. Я делаю свое дело. Он делает свое дело. Обычное, не слишком сложное дело. Пьяный дурак — чепуха для двоих невропастов. Легче легкого».
— Я всю жизнь мечтал назвать Нобата Ром Талелу просто Нодиком. Сегодня мечта сбылась. У нас, деловых людей, бывают странные мечты. Как и у аристократов.
«Вот работаю я. А вот работает маэстро Карл. Нас двое. Все в порядке. Сейчас пьяница скажет то, что хотел, без заикания, гладкими, накатанными пассажами…»
— О чем мечтаешь ты, Нобат? Не отвечай, я вижу. Дочь моя, подойди к отцу…
«Этот алкоголик действительно мечтал о том, о чем сейчас говорит вслух. Маэстро Карл просто помог ему высказаться связно. Скоро все закончится, и мы уйдем. Получим гонорар, через три недели улетим на Борго, в отпуск. Маэстро Карл обещал, что мы отправимся в гости к тетушке Фелиции. Она станет рассказывать о марионетках, маэстро Карл будет слушать и улыбаться, потом он купит для коллекции новую куклу, а я побегу хвастаться друзьям детства своими приключениями… Скоро все закончится. Надо только следить, чтобы Берсаль не качался и не падал. А маэстро Карл приглядит за его речью. Это ведь не я — вербал. Я — моторик. Вербал — маэстро Карл. И все в порядке».
Левой рукой Лючано приобнял за плечи задремавшую Со-Со. Пусть гости думают, что юнец соблазнился пышной красоткой и наслаждается «общей губочкой». Пусть думают что угодно. Кукла идет легко и свободно, корректируемая в четыре руки. Мы с маэстро Карлом бесподобны.
Аплодисменты, дамы и господа!
Почему я не слышу оваций?
В дальнейшем, выслушав от маэстро скупую похвалу и выяснив, что он — универсал, редкий природный талант, способный работать куклу в одиночку, Лючано не признался Карлу Эмериху в главном. Совмещая функции вербала и моторика, он всегда представлял себе одно и то же. Год за годом — неизменно одно и то же.
Это не я корректирую речь куклы.
Это маэстро Карл.
Маэстро здесь, рядом. Маэстро, как всегда, на высоте.
И все получалось.

Глава третья
Злодей и рабовладелец

I

…Утро вползало в окно тихим шорохом прибоя, криками чаек, соленым дыханием бриза и золотистым лучиком солнца, который наконец пробился сквозь жалюзи…
Ах, если бы!
Так утро могло вползать в окошко частного бунгало на берегу океана, стоимостью как минимум семьсот экю в сутки. А здесь, в Синем краале, в дешевом отеле «Макумба» — добрых сорок миль от знаменитых пляжей Шин-Бунга! — такого чудесного утра просто не могло быть. Снаружи, вместо чаек и бриза, гудела, громыхая мусорными баками, допотопная «помойка» на воздушной подушке. Не требовалось выглядывать в окно, чтобы это определить. Сей звук будил Лючано сотни раз во время бесконечных гастролей «Filando», где он начинал карьеру невропаста.
«На любой обитаемой планете, — размышлял он, зная, что сон удрал без возврата, — есть гостиницы типа „Макумбы“. А на задах этих отелей высятся горы дюралевых баков для отходов. И ранним утром их неизбежно опустошает водитель шумного драндулета, гордости местной службы ассенизации. Терпи, кукольник. Это судьба в облике вездесущей „помойки“…»
В ответ судьба за окном издала отчаянный скрежет.
— М’гомба с-суанх калела! Калела н’ча! Чхака…
Лючано не понял ни слова, но интонации сомнений не оставляли. Любопытство пересилило: отбросив легкое покрывало, директор «Вертепа» босиком прошлепал к окну. Жалюзи с шелестом раздвинулись, в глаза ударил знакомый поток ослепительно голубого света. Проклятье! Он и забыл, где находится. Разумеется, в здешнем полулюксе прозрачность окон не регулировалась. Нашарив очки, Тарталья разглядел водителя «помойки» — тот сражался с мятежным чудом техники. Левый захват заклинило, машина вцепилась в контейнер мертвой хваткой. Мусороприемник тоже расстроился, обиженно скрежеща жвалами в ожидании порции жвачки.
Водитель, подключившись через шлем к тому, что заменяло старой развалине «мозги», спешно гнал диагностику. Но результатов пока не наблюдалось.
— Чхака!.. н’ча…
Лючано закрыл жалюзи и пожалел, что сэкономил на режиме звукоизоляции номера. Пять часов утра по местному времени, чтоб они сдохли со своими отбросами…
Душ, на удивление, работал исправно. Выбрав на панели ароматический тонизант — «баальский гибискус», — Тарталья с удовольствием подставил лицо под тугие струн. Из душа он вернулся свежим, приободрившимся и тут же сунулся к терминалу. До завтрака время есть. Интересно, не появилось ли новостей на «пятачке» «Вертепа»?
Он не особо рассчитывал на заказ: труппа на Китте меньше суток. И «пятачок» у них крошечный, таких в вирте — тьма. С робкими усиками ассоциатив-линков, ползущими к общедоступникам, где не надо платить за «прописку». Если специально не искать по названию, профилю или ключевым семант-связям, разрешив полуосознанным стремлениям самим выбирать желаемое, — найти «Вертеп» практически нереально. То ли дело жирные спруты корпораций и полулегальные амебы рекламщиков, не гнушающихся ничем!
На их щупальца и ложноножки натыкаешься всюду.
Терминал представлял собой реликт давно минувших исторических эпох. Лючано подозревал, что устройство сохранилось в «Макумбе» со времен колонизации Китты. Выставь его хозяин отеля на аукцион антиквариата, мог бы неплохо заработать. Ни голоскважины, ни нейропорта, ни эмитора сферы. Имелся разъем для подключения шлема, но сам шлем отсутствовал. Хорошо хоть, голосовое управление в наличии.
Тарталья не удивился бы, найдись в комплекте к терминалу доска с кнопками, которую он видел в музее. Как она называлась? Клавиатура?
Натянув сенсорные перчатки, он щелчком запустил «руину», как любил выражаться в таких случаях маэстро Карл. Отрегулировал глубину рабочей голоформы, выплюнутой дисплеем, запустил в нее руки едва ли не по локоть, разгребая входной буфер; нащупал канал, ведущий к знакомому ресурсу. Можно было войти напрямую, с голосового кода, но очень не хотелось озвучивать код в «Макумбе». Пускай «пятачок» «Вертепа» никому даром не нужен, чтобы его взламывать и опутывать коконом мимикрантов-перехватчиков, падких на чужие запросы…
Ага, вот и канал.
— Ресурс «Мельпомена», раздел «линки»!
Белковый процессор дико застрекотал в недрах корпуса, покрытого морщинистым биопластом. Навстречу ринулись, ритмично пульсируя, стены канала. Распахнулись ворота из слоновой кости, открывая холл «Мельпомены».
— Мы рады приве… на нашем…
Голос стих за спиной. Лючано молнией пересек холл, его буквально втянуло в крайнюю слева дверь, волоча по коридору-лабиринту. Открылась еще одна дверь, с надписью «Линки».
— Каталог «Частные театры».
Дверцы одного из металлических шкафов-гигантов, занимавших комнату, разошлись в стороны. Выдвинулся ряд ящиков.
— Планета Сечень, бета Архиерея.
Все ящики, кроме верхнего, скользнули обратно.
— Театр контактной имперсонации «Вертеп» графа Мальцова!
Из ящика выпорхнул голубоватый шарик. Он завис в воздухе, мерцая и вращаясь. На поверхности объявилась лимонно-желтая надпись: «Вертеп». Лючано ткнул в шарик пальцем, шар лопнул и директор «Вертепа» провалился в недра сферы.
Уютный зальчик, стены обшиты резным дубом. Трещат поленья в камине, стреляя искрами. На стенах — костюмы, маски… куклы. Марионетки. Вирт-копия обширной коллекции маэстро Карла. Многим нравится. Они не подозревают, как невропасты называют своих клиентов. И правильно. Ни к чему им это знать.
Журнальный столик, рядом — два кресла. Диван обит скрипучей кожей.
— Добро пожаловать в гостиную театра! — шепнул над ухом мягкий баритон. — К вашим услугам — тончайшее, виртуозное искусство, чьи корни уходят в глубины…
— Тарталья! — рявкнул Лючано.
Услышав пароль, баритон сменился колоратурным сопрано:
— Здравствуйте, синьор директор!
— Есть новости?
— Да, синьор директор. Ознакомьтесь, прошу вас.
На столике возникла, раскрываясь, старинная книга: переплет из тисненой кожи, желтоватые страницы. Последняя запись сразу бросилась в глаза: летящий почерк клиента прожег бумагу насквозь. Внизу, в глубине, рдели угли костра, играя алыми сполохами.

«Виконт Асканте дель-Торья желает воспользоваться услугами „Вертепа“. Свяжитесь с секретарем его светлости без промедления».

И номер для связи.
Лючано чиркнул ногтем указательного пальца по строчке с номером. Вспомнив, что сидит перед терминалом голый, он скосил глаза на панель видеокоммуникатора и дал приказ театральному гардеробу подобрать накладку. Теперь собеседник видел синьора директора в парадном сюртуке и все такое.
Абонент отреагировал мгновенно.
«Не спит?» — удивился Тарталья. Впрочем, к причудам заказчиков он давно привык.
В кресле за столиком возник пожилой мужчина с холеным, гладко выбритым лицом. Благородная седина на висках, маникюр, осанка лорда. Лицо выкрашено светло-серой краской в тон остывшего пепла. «А костюмчик-то не дешевый, — отметил Лючано, разглядывая гостя. — Не накладка, реал-костюмчик, от-кутюр. Бен-Хазри или Миши-мото, клянусь черной дырой…»
— Доброе утро. Извините за ранний вызов, но его светлость виконт дель-Торья настаивал на немедленной связи. Лючано Борготта, директор театра контактной имперсонации, к вашим услугам.
— Не стоит извиняться, мэтр Борготта. Ваш поступок делает вам честь. Меня зовут Эмиль Сандерсон, я — гарант-секретарь его светлости. Мне поручено уточнить с вами условия разового контракта. С общей формой я уже ознакомился. Цены меня устраивают. Вы берете надбавку за срочность?
— Это зависит от степени срочности.
— Вы понадобитесь его светлости сегодня. Начиная с шестнадцати часов.
Лючано на миг задумался.
— Десять процентов надбавки. Скажи вы «через час» — было бы сорок.
— Мне нравится ваша откровенность, — едва заметно улыбнулся секретарь. — В развлечении пожелают принять участие от пятнадцати до двадцати человек. Ваша труппа справится?
— Какова поставленная задача? Шоу? Карнавал? Частное увеселение?
— Костюмированный маскарад. Вы должны обеспечить соответствие заявленным маскам. Манеры, походка, интонации…
— Я понял. Значит, до двух десятков масок… Это максимум наших возможностей.
— Вы торгуетесь или просто уведомляете?
— Я не торгуюсь. Вы должны понимать, что если на маскарад к его светлости внезапно приедет барон фон Дейрель и захочет присоединиться к компании наших клиентов — мы не сможем обслужить барона без ущерба для остальных.
— Нет, барон не приедет. Думаю, в действительности будет шестнадцать человек, не больше. Двадцать — это для перестраховки. Его светлость желает, чтобы остальные участники маскарада померкли рядом с его друзьями. Как полагаете, мэтр? Померкнут?
— И умрут от зависти. Мне потребуются характеристики масок. И подробное описание.
— Сейчас вышлю.
— Еще нужны троекратные подписи всех участников под контрактом.
— Я в курсе. До начала выступления подписи будут.
— Хорошо. Транспорт?
— Транспорт предоставляет его светлость. В оба конца.
— Очень любезно со стороны его светлости.
— Судя по номеру, вы остановились в отеле «Макумба». Ждите, за вами прибудут.
Определитель номеров у Сандерсона стоял выдающийся: Тарталья связывался с гарант-секретарем из вирта, а не напрямую с гостиничного терминала! Лючано всегда с опаской относился к людям, которые снабжают свою технику системами удаленной слежки. Но не отказываться же из-за этого от выгодного контракта, который сам плывет в руки?
— Если возникнут вопросы — свяжитесь со мной еще раз.
Секретарь вежливо кивнул, прощаясь, и растаял в воздухе.
Наверняка виконт или кто-то из знакомых дель-Торья побывал на вечеринке у Шармаля-младшего. Возможно, даже «веселился» на эстраде. Что ж, гастроли начинаются удачно…
— Новое сообщение, синьор директор.
На странице гостевой книги зажглась свежая запись:
«Гай Октавиан Тумидус. Гард-легат ВКС Великой Помпилианской Империи. Персональный заказ. Срочно».
Тарталья скривился, словно по ошибке раскусил зернышко хинного лайма. Едкая горечь пополам с кислятиной, сводящей зубы, — сочетание не из приятных. Ничуть не больше приятности таило в себе воспоминание о давнем опыте работы с одним помпилианцем. Опыт этот стоил молодому невропасту трех лет заключения в Мей-Гиле. Правда, срок ему с «шестерни» скостили вдвое, и наказание он отбывал не обычным сидельцем, а подручным тюремного экзекутора. Но это дела не меняло. Лючано не любил вспоминать годы, проведенные за решеткой. Иногда он думал, что лучше было бы отсидеть в колонии от звонка до звонка, чем…
Хватит!
Усилием воли он воздвиг барьер на пути тяжелых воспоминаний. Глупо бередить душу. Прошлое не подправишь, как неловкий жест куклы. В одну и ту же реку нельзя войти дважды…
Зато можно дважды наступить на одни и те же грабли.
Проигнорировать заказ? Труппа занята, у нас аншлаг, ничем не могу быть полезен. Но, с другой стороны… Если время заказов виконта и легата не совпадет? Если удастся вписаться, выделив помпилианцу пару невропастов? Персональный заказ — это хорошие деньги. А с гард-легата мы три шкуры сдерем! Деньги нужны. Ты ведь знаешь, Тарталья, зачем тебе нужны большие деньги?
Знаешь.
Так чего привередничаешь?
Доводы «за» выглядели разумными и убедительными. Доводы «против»… Их не существовало, кроме дурацкой мнительности и личной антипатии. Для Человека-без-Сердца такие чувства — непозволительная роскошь.
«А может, ты боишься?» — спросил издалека маэстро Карл.

II

— Доброе утро, Тарталья!
— Это кулеш? Кулеш, да?
— Ой, оно шевелится! Я боюсь!
— Мамочки…
— Нет, это не кулеш… никакой это, братцы, не кулеш…
— Не буду я его есть. Оно само кого хочешь слопает!..
В трапезной на первом этаже завтракал «Вертеп». Кроме невропастов, за столиком в углу сидела четверка нагих брамайнов, с отрешенным видом поглощая рис из общего блюда. Аскеты поддевали рис деревянными лопаточками строго по очереди. Со стороны их завтрак производил впечатление религиозного ритуала.
Возможно, так оно и было.
Лючано сел за стол во главе труппы, придвинул ближе миску, содержимое которой отчетливо шевелилось, и запустил в еду узкую двузубую вилку. Выудив упругое тельце, он обмакнул его в острый соус…
Вся труппа завороженно глядела герою в рот.
— Пальмовые улитки в сыре, — сообщил он, распробовав. — Деликатес.
— Живые, да?!
Очень хотелось ответить утвердительно. Но Лючано сдержался: того и гляди, труппа голодной останется.
— Нет, дохлые.
— А почему шевелятся? — не унимался Никита. — Врете вы, Тарталья, смерти нашей хотите…
— Потому что миска с самоподогревом. На дне сырная масса кипит, наверх пузыри поднимаются. Думаете, стал бы я живой деликатес есть?
Последний довод показался невропастам убедительным. Степашка храбро ткнул вилкой в булькающую миску, с третьего раза подцепил-таки улитку и, зажмурившись, сунул в рот. Вскоре лицо его приобрело восторженно-обалделое выражение.
— Класс! Братцы, оно навроде ухи из ершей! Только с кислинкой и в нос шибает…
— А это что?
— Яйца с мозгами и сметаной.
— Чьи мозги-то?
— Твои, дурила…
— А это?
— Ебаб.
— Тарталья! Анюта, заткни уши…
— Ебаб — это хлебный суп. С изюмом и медом.
— Васька, гад! Сам затыкай уши! Тарталья, передайте мне капельку ебабу…
Глядя на директора и расхрабрившегося Степашку, навалившего себе гору всякой всячины, невропасты оживились, зазвенели посудой, переговариваясь с набитыми ртами. В итоге за двадцать минут они смели со стола все подчистую. Включая жареную саранчу с зеленой фасолью. О составе этого блюда Тарталью спросить забыли, а сам он благоразумно промолчал.
— Ну что, бездельники… — Лючано откинулся на спинку стула, махнув толстому лентяю-официанту, чтоб нес кофе. — Считайте, вам повезло. Есть заказ. Вот, смотрите.
Он выложил на стол интерактивные голограммы, полученные от Сандерсона.
Вернувшись в номер, он присел на кровать и сидел минут пять, собираясь с мыслями. А вернее, не решаясь выйти на связь.
Ладно, поехали.
Объемное изображение клиента возникло в комнате рывком, словно помпилианец хотел застать директора врасплох. В следующую секунду Лючано пожалел, что связался с этим хамом.
— Вы заставляете себя ждать!
Не терпящий возражений тон человека, привыкшего повелевать. Лицо под стать голосу, орлиный нос, жесткие складки вокруг губ, квадратный волевой подбородок. Льдистые глазки буравят собеседника, сверкая из-под сросшихся на переносице бровей. Косой шрам на левой скуле. Помпилианец был наголо брит; бронзовый, нездешний оттенок загара придавал ему сходство с ожившей статуей эпохи Третьих Октуберанских войн.
— Я обещал связаться с вами в какое-то конкретное время?
Раз легат счел излишним здороваться, Тарталья тоже опустил приветствие.
— Вам было указано: срочно!
— Простите, господин Тумидус. Тут явное недоразумение. Я не ваш подчиненный, мы даже не деловые партнеры. Поэтому не надо мне указывать. Договорились?
— Ваш тон возмутителен! Вы знаете, с кем разговариваете?!
— Знаю. Но при этом совершенно не понимаю, почему вас возмущает простая констатация факта? Кажется, я не произнес ни одного оскорбительного слова. Если я ошибаюсь, поправьте меня, и я принесу вам самые искренние извинения.
Видя, что Тумидуса это бесит, он избегал именовать клиента легатом.
— Прекратим словоблудие. — Помпилианец явственно скрипнул зубами. — Перейдем к делу.
Лючано обезоруживающе улыбнулся:
— Вот это совсем другой разговор! Я вас внимательно слушаю.
«Первый раунд за нами», — отметил он.
— Мне нужны услуги работников вашего профиля.
— Если можно, конкретнее, пожалуйста. Услуги нужны лично вам? Услуги какого рода? Вам требуется помощь?
От невинного словосочетания «требуется помощь» легата едва не хватил удар.
— Услуги нужны лично мне. — Прежде чем ответить, он долго молчал, сдерживая гнев. — Сегодня я произношу торжественную речь перед выпускниками Имперской военно-космической школы на Китте. Речь должна воодушевить молодых офицеров, зажечь их сердца, пробудить волну патриотизма и подвигнуть…
«Это уже речь началась или как? Да, хороший невропаст ему будет очень кстати. Ибо не воодушевляет, не зажигает и не подвигает. А на Китте, выходит, есть помпилианская военно-космическая школа? Никогда бы не подумал…»
Лючано смутно припомнил, что система альфы Паука сложна для навигации и по-своему уникальна. Может быть, помпилианцы обучают будущих «львов космоса» полетам в особых условиях?
— …имперских традиций!
«Беда с этими имперцами. Нос до неба дерут, а сами все кусок пожирнее урвать норовят. Собственную ничтожность не прикроешь величием государства. Пузырь, он и в свадебной гирлянде пузырь…»
— В котором часу намечена речь?
— В семнадцать ноль-ноль по местному времени.
«Не повезло вам, господин Тумидус. С шестнадцати часов вся труппа занята, согласно контракту, у виконта Асканте дель-Торья. Мои извинения. Приятно было пообщаться».
Именно так следовало ответить, после чего прервать связь. И успокоить нервы злорадством, представляя себе взбешенного легата. Но вместо понятного и простого решения Лючано на два внутренних голоса занялся самоедством.
«Вся труппа, говоришь, занята? Так-таки вся? А ты, малыш? Универсал Тарталья в одиночку легко сделает хаму-гвардейцу зажигательную речугу. Труппа отработает виконта и без присмотра: маскарад — чепуха…»
«Но я больше не работаю! Особенно — с помпилианцами!»
«Не облезешь. Личные пристрастия и антипатии — это для богатеньких господ вроде Шармаля-старшего. Для таких, как ты, есть другое правило: не отказываться от выгодных предложений».
«Из каждого правила есть исключения! Кроме того, неизвестно, сколько предложит легат…»
«Вот и выясни. И тогда решай, стоит ли груз жара, как говорят брамайны».
«Да, но… Может случиться срыв! Из-за срывов я сломал карьеру, ушел от маэстро Карла, стал директором, администратором…»
«Срыв? Может. Вероятность — десять-двадцать процентов. А в действительности еще меньше. Ты много лет не работал в качестве невропаста, у тебя не копилась критическая пси-масса. В конце концов, честно предупреди клиента».
«Предупредить?!»
«Да. Ты ведь честный злодей, Тарталья? И если он откажется…»
«А если не откажется?»
— Почему вы молчите? Я жду! — с раздражением поторопил легат.
«Ну же! Пусть, если что, Тумидус пеняет на себя! Или ты боишься? Ты смог поставить его на место — так вперед! Доведи дело до конца. Иначе до конца жизни будешь терзаться воспоминаниями. От скелетов в шкафах надо избавляться. Выполни заказ. Лично. И прошлое канет в небытие, исчезнет, развеется по ветру. Тебя оставят призраки, которых ты сам выдумал. Решайся!»
— Моя труппа сегодня занята, господин Тумидус. Я не собираюсь нарушать обязательства по контракту. Но, помимо труппы, есть еще один человек, способный выполнить ваш заказ.
— Кто он?
— Я.

III

Внизу проплывал город.
Курорт-исполин, Хунгакампа, утопал в зелени. Сверкали и переливались на солнце разноцветные купола, башни и пирамиды зданий. Золото и бирюза, охра и малахит, аквамарин и дымчатый топаз. Город казался россыпью драгоценных камней на берегу лазурного залива. По воде скользили легкие яхты и раскоряки-катамараны, прогулочные катера-всестихийники и крылатые парусники — словом, все, что могло плавать, летать и нырять.
На пару секунд Лючано снял очки. Мир затопило голубое сияние, рождая сонмы бликов и ореолов. Гладь залива превратилась в расплавленное зеркало, на поверхности которого уже ничего нельзя было рассмотреть. Лучи альфы обладали странным свойством: даря загар и не вызывая ожогов, они шутили со зрением злые шутки.
Молчун-раб, сидевший в кресле пилота, крутанул штурвал и приналег на педали. «Стрекоза» затрещала крыльями, делая вираж. Увеличив скорость, она понеслась в сторону гор Кингури, круто обрывавшихся в океан за краалями северной окраины. «Стрекозу» с рабом прислал Гай Октавиан Тумидус. Условия контракта они согласовали на удивление быстро. В ответ на предупреждение Тартальи о том, что он — «имперсонатор с частичным дефектом» и существует вероятность, что в процессе контакта клиент испытает сильную боль, легат с презрением отмахнулся:
— Вы боитесь причинить боль мне?! Не переоценивайте свои жалкие способности! Это я могу причинять боль. Я! И никак не наоборот.
Прав был Тумидус или нет — в любом случае директор «Вертепа» не стал развивать скользкую тему. Клиент предупрежден и дал согласие. Значит, профессиональная совесть чиста. Цена, названная легатом, оказалась выше, чем рассчитывал Лючано. Для виду он поторговался, заломив надбавку за срочность.
— Вы получите свои деньги! — без споров кивнул легат.
Камнем преткновения неожиданно стало одно, казалось бы, совершенно невинное условие: Тарталья потребовал, чтобы перед выступлением помпилианец ознакомился с текстом заготовленной для него речи.
— У меня нет времени на подобные глупости! — отрезал Тумидус.
Лючано пожал плечами: хотите, не хотите, а придется выкроить часок. И не бегло ознакомиться с текстом, а трижды прочитать речь от начала до конца.
— Вслух? — язвительно спросил легат. Его сросшиеся брови превратились в грозовую тучу, готовую метать молнии. — С выражением? На табурет встать не надо?!
Идею с табуретом Лючано проигнорировал. Хотя в ней таился великий соблазн.
— Можно — про себя.
— Огромное вам спасибо!
— Не за что. Напоминаю: трижды.
В этот момент чувство юмора у Гая Октавиана Тумидуса, и без того небогатое, закончилось совсем. Его сменили гордыня и ярость.
— У меня есть более важные дела! Зачем я тогда вообще нанимаю контактного имперсонатора?! Для издевательств?!
И так далее, вплоть до финального пассажа: как смеет жалкий актеришка, разовый наемник, ставить условия ему, гард-легату, кавалеру ордена Цепи и малому триумфатору?!
Пришлось объяснять в доступной для легатских мозгов форме.
— Невропаст, он же контактный имперсонатор, отнюдь не телепат-транслятор. — Лючано изо всех сил скрывал неприязнь к упрямому клиенту. — Элемент телепатии в нашем искусстве есть, но в очень малой степени. Если в памяти клиента отсутствует исходный материал, то имперсонатору не с чем работать. Мы можем улучшить походку неуклюжему разине, но не можем поднять мертвеца и заставить плясать вприсядку. Я готов подкинуть вам «на язык» одну-две чужеродные реплики, перекроить исходный монолог, ухватить смутное желание. Чтобы дергать за ниточки, надо, чтобы нити к чему-то вели…
Он снова вспомнил свой давний и печальный опыт работы с помпилианцем. Там речь не требовалась. Там были именно реплики, достаточно короткие — их Лючано подбрасывал клиенту, не требуя учить текст заранее. Тот клиент, чтоб его черви съели, и не сумел бы ничего выучить загодя — специфика заказа.
Импровизация, в финале которой были арест и тюрьма Мей-Гиле.
— Но транслировать целую речь, если вы не знаете ее в принципе…
— При чем тут текст моей речи?! — перебил легат, не вникая.
— Во время прочтения текста его содержание откладывается в архивах памяти. Пусть даже на сознательном уровне вы не запомните ни слова, в слоях, закрытых для обыденного сознания, речь сохранится целиком. И я, Лючано Борготта, до этих слоев доберусь, уж будьте уверены. Речь вы произнесете в лучшем виде, не прибегая к помощи табурета. Зал будет рукоплескать. По окончании выпускники стройными колоннами, в едином порыве…
Единый порыв Тумидусу понравился. И грядущие овации.
Ему по-прежнему не нравилась самая малость: что речь необходимо сперва прочесть.
— Трижды? А с одного раза текст не отложится в этих ваших слоях?
— Нет, с одного раза — никак.
Легат еще повозмущался для порядка — «За что я вам деньги плачу?!» — и дал согласие.
В следующие часы дел у директора «Вертепа» было, что называется, по горло. Он связался с секретарем виконта, уведомил, что труппа работает заказ в самостоятельном режиме — не сомневайтесь, они профессионалы и не нуждаются в няньке! — после чего затребовал транспорт для отправки на место бутафора, гримера и костюмерши. Дважды строжайшим образом проинструктировал кукольников, заставив каждого повторить инструкции слово в слово. Особо уделил внимание Степашке: ему поручалось забрать перед началом маскарада контракт и удостовериться, что все подписи на месте. Затем Лючано дал на сегодня «отбой» Г’Ханге, выслушав от пигмея массу упреков в адрес «лживого бваны».
Он успел все. Даже пообедал вместе с труппой и проводил «Вертеп», за которым прислали роскошный аэрокатер.
Через пятнадцать минут за ним прибыла «стрекоза» помпилианца.
— Мы подлетаем, — обернулся через плечо раб. — Здание Имперской военно-космической школы прямо по курсу.
Голос раба звучал неестественно. Не так, как у мар Шармаля-старшего или у голема, — иначе. Все вроде бы на месте: интонации, легкая шепелявость, усталость, сквозящая в каждом слове. И тем не менее… Словно за штурвалом сидела выгоревшая изнутри оболочка, исполнитель ряда строго очерченных функций, безропотно повинуясь чужой воле.
Кукла.
Не оригинальная марионетка, произведение искусства, созданное руками мастера, глядя на которую забываешь о нитях и ведущем куклу невропасте — настолько чертовка жива и самобытна. Не перчаточный Кюхель, тряпичный потешник, древний и вечно юный задира. Тетушка Фелиция делала марионетке глаза в последнюю очередь, говоря, что с глазами кукла «получает душу» и больше ничего переделывать нельзя, чтобы не причинять лишней боли. А Кюхеля с силой бросала на стол — в зависимости от того, как кукла ляжет, тетушка определяла, живет создание своей жизнью или его надо отправить в корзинку для отходов…
За штурвалом «стрекозы» сидело дитя конвейера.
Серийная штамповка.
Никто, и звать никак.
— Мы подлетаем, — повторил раб. — Прошу пристегнуть ремень.
Тарталья глянул вперед, ожидая увидеть помпезное здание с колоннами и мраморными террасами. Что-то вроде виллы мар Шармаля, только раз в десять больше… Он ошибся.
Из горы росла крепость. Самая настоящая цитадель. Не прилепилась к склону, на манер лишайника или ласточкиного гнезда — гора и крепость составляли одно целое. С трудом понимаешь, где заканчивается творение природы и начинаются шедевры фортификации, возведенные адским трудом рабов. Утесы, похожие на бастионы; меж них умело маскируются бастионы, смахивающие на утесы; ряды узких бойниц, утопленные в базальт трехъярусные батареи плазматоров, энергопоглотители, щиты-антилучевики…
И ни малейшего намека на вход!
«Стрекоза» летела на скалы, не сбавляя скорости. У Лючано появилось скверное подозрение. Должно быть, легат передумал и приказал рабу размазать «стрекозу» вместе с дерзким невропастом ровным слоем по периметру школы. А потом все спишут на несчастный случай.
Перекрывая шум ветра, впереди раздался лязг. Из скалы выполз стальной язык посадочной плиты. «Стрекоза» резко затормозила, повисла в воздухе и мягко опустилась на плиту, прилипнув к ней присосками шести металлопластовых лап.
Стрекот прозрачных крыльев стих.
— Можете выходить. Вас встретят.
Лючано отстегнул ремень, выбрался из пассажирского кресла и спрыгнул вниз, на металлическую плоскость, отозвавшуюся гулким эхом. Под ногами, в ажурных фермах, насмешливо посвистывал горячий ветер. Он по-прежнему не понимал, куда надо идти. Негостеприимная плита, летательный аппарат и два человека: один — свободный, другой — раб. Каменная жаба-великанша высунула язык. Сейчас тварь ощутит на нем добычу, и… Утробный гул пресек мрачные мысли. Скала треснула зубчатым разломом, открывая черный зев прохода.
Из тьмы объявился человек.
«Нет, это не легат. Не соизволил встретить лично. Центуриона послал…»
В петлицах форменного оливкового кителя офицера сияли два имперских орла. Слева на груди, над сердцем — эмблема военно-космических сил Помпилии. Портупея, тяжелый «скорпион» в кобуре, галифе наглажены так, что о боковые стрелки можно порезаться. Сапоги горят умопомрачительным блеском. И над всем этим казенным великолепием — презрение к штатскому, чужаку, высеченное в граните лица.
Воплощенная Гордость Расы в натуральную величину.
Хотя ростом центурион не вышел. Гордость Расы, по прикидкам Лючано, должна быть на две головы выше. И в плечах существенно шире.
— Добрый день, офицер. Я здесь по вызову гард-легата Тумидуса. Борготта, личный эмпат легата.
Центурион мрачно окинул «личного эмпата» взглядом.
— Следуйте за мной.
Здороваться у помпилианцев, похоже, было не принято.
«И как их вудуны сюда пустили? — думал Лючано, шагая позади офицера по бесконечным коридорам школы. — Дураку видно: это не просто учебное заведение, а укрепленная база. Небось и отдельный тренировочный космодром имеется. А арсенал? С ума сойти…»
Он представил, в какую сумму обходится аренда горы, право на строительство военных объектов, разрешение на маневры в системе, и чуть не схватился за голову. Для его личных целей хватило бы жалкой толики этих средств.
«И ведь платят! Курорты, что ли, приглянулись?»
В трамбовке пляжей и флирте с легкомысленными туристками вместо изучения стратегии и тактики космических сражений бравых вояк заподозрить было трудно. Рядом с Директором «Вертепа» по коридорам школы маршировал, молодцевато печатая шаг, Дух Воинской Дисциплины.
Ни один вудунский бокор не отважился бы вызвать такого грозного Лоа.
Стерильная чистота. Холодный матовый отблеск термосила — покрытия стен, способных выдержать температуру в тысячи градусов. Часовые на каждом углу. Ряды запертых дверей — казармы? учебные классы? тренажерные залы? Таблички на дверях отсутствовали, имелись только номера. Дважды центурион молча делал предупреждающий знак рукой. Они останавливались и ждали, пока мимо пройдет строевым шагом манипула курсантов — в колонну по два, во главе со штандарт-вексиллярием, на чьих петлицах щелкали клювами четыре орла. Провожатый Лючано (так и хотелось сказать: конвоир) вскидывал руку ладонью вниз; офицер, ведущий колонну, отвечал таким же приветствием. Курсанты скрывались за углом, и центурион с гостем продолжали свой путь.
Наконец они замерли перед стандартной дверью с номером LXXXII.
— Ждите здесь.
Щелкнул замок, центурион скрылся за дверью, и Тарталья остался в коридоре один. От нечего делать он принялся глазеть по сторонам, но скоро оставил это занятие — никаких достопримечательностей, отличных от увиденного ранее, в поле зрения не наблюдалось. Сомнительное разнообразие в интерьер вносили лишь миниатюрные глазки надзорных камер под потолком.
«Сейчас примут по ошибке за лазутчика…» Развить это неприятное допущение он не успел. Вновь щелкнул замок.
— Входите.
Центурион был не многословнее раба-пилота. И куда менее вежлив. Общение с Тартальей он, судя по всему, считал ниже своего достоинства. Провести, сдать с рук на руки, уйти и забыть — как выбрасывают из памяти, например, посещение скверно убранного сортира.
За дверью обнаружилась приемная. По форме и размерам она напоминала не слишком просторный гроб. В «гробу» имелся стол с терминалом, за которым сидела женщина в форме, в чине обер-центуриона. «Секретарь?» — предположил Тарталья. Он не помнил, как называют секретарей в военных школах. Адъютант? Денщик? Дневальный? Нет, как-то иначе…
Офицер, сопровождавший Лючано, вскинул руку, щелкнул каблуками и удалился восвояси. Спина его излучала нескрываемое облегчение.
— Лючано Борготта?
— Да, синьорита.
— Вас ждут.
Обер-центурионша кивнула на вторую дверь в торце «гроба».
Тон ее мог заморозить океан.
— Вы сегодня прекрасно выглядите, синьорита, — сказал Тарталья, кланяясь. — В следующий раз я принесу вам букет цветов. Вы любите хризантемы?
И только потом вошел в указанную дверь.
«Все когда-то случается впервые, — улыбнулся издалека маэстро Карл. В улыбке маэстро крылось больше сочувствия, чем веселья. — Потеря невинности, удаление аппендикса. Импотенция. Смерть, в конце концов. Ты вот, малыш, впервые будешь работать куклу в военно-космической школе Помпилии. Я бы поздравил тебя, но не уверен, что это будет к месту…»
Маэстро Карл, как обычно, попал в самую точку.

IV

Зал был помпезен и огромен.
По контрасту с казенщиной коридоров и теснотой приемной это чувствовалось с особенной остротой. На сцене могла бы выстроиться двойная когорта при поддержке штурмового броневика. Прямо за лазерной рампой колыхался тяжелый занавес в складках. Бархат цвета запекшейся крови с обеих сторон — да-да, с внутренней тоже! — по центру украшал золоченый орел, держа в когтях змею. Пернатый хищник был разрезан посередине, по вертикали: иначе занавес не смог бы разойтись в нужный момент.
С точки зрения Лючано, это снижало пафос и наводило на крамольные мысли.
Расположился Тарталья за кулисами, в отведенном ему закутке. Отсюда, пока не началась главная работа, он мог любоваться системой мощнейших голопроекторов и камер-фиксаторов, акустических отбойников и резонаторов, турелями прожекторов — пакетниками и «пистолетами»…
Не лучший, но приемлемый способ скоротать время.
Не лучшее, но приемлемое место работы.
Лючано усмехнулся. Разумеется, гордый помпилианец не мог предать огласке тот факт, что он прибег к услугам контактного имперсонатора. Легат читает речь выпускникам при поддержке невидимых костылей? — позор! А вот личный эмпат — это другое дело. Эмпат и невропаст в некотором роде антагонисты. Невропаст ведет куклу, корректируя ее по ходу дела. Эмпат же никого никуда не ведет. Он считывает эмоции клиента, фиксируя динамику эмограммы в пси-архивах собственного мозга. Позже это даст возможность включить эмограмму в запись выступления, чтобы зрители не только увидели все воочию, но и частично пережили чувства оратора.
Общественное мнение утверждало без околичностей:
«Личный эмпат — это престижно. Это — показатель искренности. Это — очень дорого. Этим можно гордиться!»
А помощь невропаста — не предмет для гордости.
«Ирония судьбы, — подумал Тарталья. — Работать куклу под личиной своей противоположности. Вечером можно будет посмеяться».
Он прильнул к окошку, откуда просматривался зрительный зал.
Зал мало-помалу заполнялся. Блеск галунов, тихий перезвон орденов, шарканье ног. Мягкие кресла первых рядов — золоченые подлокотники с львиными мордами — принимали в себя старших офицеров. Ряды начиная с пятого оккупировал младший офицерский состав. За ними расположились выпускники в парадной форме: они уже успели получить чин унтер-центурионов. Остальные места предназначались для курсантов: сейчас они колоннами текли через шесть дверей.
Казалось, веренице молодых людей в одинаковой форме не будет конца. Зал школы — ненасытный хищник — поглощал и переваривал биомассу, а на смену сгинувшим героям шли новые, новые, новые… Но в какой-то момент зал насытился, поток военных иссяк, двери бесшумно закрылись, и свет погас. Тишина.
Космическая, всеобъемлющая тишина. «Они и дышат в унисон? — восхитился Лючано. — Вот это дисциплина!»
Над авансценой медленно разгорелось пурпурно-золотое сияние. Занавес пополз в стороны. Половинки орла утащили в гнездо по половинке змеи. Кто одержал при этом победу, осталось загадкой. Вступила музыка: грозному рокоту басов вторили медь труб и звон литавр. В полу сцены раскрылся широченный люк. Из него всплыла уменьшенная, но очень точная копия орудийной башни боевой галеры. На плоской верхушке замер человек в форме с нашивками дисциплинар-легата.
«Начальник школы», — догадался Лючано.
— Сыны Империи! Воины! — Голос, усиленный линзами аэроакустики, рухнул на зал океанской волной. — Настал ваш день! Мы благословляем на службу Отечеству новых офицеров, вчерашних курсантов. Сегодня нас почтил своим присутствием кавалер ордена Цепи и малый триумфатор, гард-легат Гай Октавиан Тумидус!
В ответ взметнулись три тысячи рук.
— Виват! Виват! Виват!
Башня гигантским поршнем ушла вниз. Когда она вновь поднялась, наверху стоял Гай Октавиан Тумидус собственной персоной, в мантии с багряной каймой, наброшенной поверх мундира. Гард-легат поднял руку — то ли приветствуя, то ли требуя возвращения тишины.
Последнее было излишним: зал и так затаил дыхание.
Именно в этот момент Лючано начал действовать. Он потянулся к кукле, нащупывая пучки ведущих нитей. Ага, мимические мышцы… Это сейчас главное. Осанка гард-легата и так выше всяких похвал. Жестикуляция скупая, это хорошо, меньше работы. А маэстро Карл, который всегда находился рядом, тайное альтер-эго Лючано, уверенно взялся за вербальный пучок, нашарив в глубинах памяти куклы свежий отпечаток речи.
«Прочел-таки… сдержал слово!..»
Тарталья смутно ощущал, что от Тумидуса во все стороны тянутся еще сотни, тысячи особых нитей. Крепкие, властные, жгучие, они напоминали поводки. Казалось, гард-легат тоже был невропастом, командиром легиона марионеток.
Прикосновение к этим нитям грозило опасностью.
Сверху на оратора рухнул столб солнечного света. Словно небеса благословляли гард-легата, озарив божественным сиянием.
— Я рад приветствовать в этом зале надежду Отечества, его будущее!
«Для начала — общая торжественность и в меру официоза. Стартовая отметка, откуда начнет развиваться речь куклы. Если сразу взять слишком мощно, не выдержим динамику роста. Здесь берем паузу… Достаточно».
— Отечество дало вам свою любовь и заботу, опекая и направляя по верному пути. Наставники, имеющие огромный боевой опыт, первоклассные тренажеры, учебные классы, новейшие корабли…
«Еще одна пауза. Речь всплывает без осложнений. И окинуть зал взглядом: ты каждому заглянул в глаза».
— …все самое лучшее Отечество щедро предоставило вам! И я уверен…
«Нарастить силу голоса. Стоп, хватит! А связочки у него хлипкие…»
Лицо Тумидуса оживилось, заиграло, отражая гамму чувств, которую полагалось испытывать старому вояке. Во многом он действительно испытывал эти чувства, но проявить без чужой помощи не умел. Оставалось сделать тайное явным, вытащить наружу — чем Лючано сейчас и занимался с нескрываемым удовольствием.
Работа увлекла невропаста. Гард-легат оказался интересным клиентом. Несмотря на всю антипатию к помпилианцу, работать его было на удивление легко. В эти минуты Тарталья создавал настоящее произведение искусства.
— …в безумии окружающего хаоса! Прогнившие «демократии» плетут интриги за нашей спиной! Бесчисленные варварские миры с их дикарскими нравами, жадностью и амбициями; волны мигрантов с перенаселенных нищих планет — вся эта накипь несет угрозу цивилизации! Вы — ее оплот! Родина с надеждой смотрит на вас…
«Кто б говорил. — Лючано выровнял кукле дыхание, сбитое длинным пассажем. — Жадность, козни и амбиции, значит. А сами у вехденов две планеты оттяпали. Независимому Тасколу угрожаем. Если б не Тройственный союзный договор…»
«И ты, малыш, помогаешь этой ходячей эпидемии, — тихо спросил маэстро Карл, — вдохновлять юных офицеров на подвиги?» Лючано пожал плечами. Да, помогаю. Работа как работа. Можно подумать, отбарабань легат речь, заикаясь и вспоминая текст на ходу, — юные офицеры тут же запишутся в пацифисты, бросят военную карьеру и разъедутся по домам?
Маэстро Карл ничего не сказал в ответ.
Тем временем клиент вещал с огнем во взоре. Он испытывал неподдельный душевный подъем. Тарталья прекрасно знал, почему. Не пафос речи, аплодисменты и крики «Виват!», несясь из трех тысяч луженых глоток, вдохновляли Гая Октавиана. Работа невропаста неизбежно сопровождается легкой стимуляцией центров удовольствия в мозгу куклы. Клиент испытывает эйфорию, он в восторге от собственных действий, не замечая внешней коррекции. И не важно, произносит он речь, показывает голую задницу или связно возглашает тост, невзирая на уйму поглощенного алкоголя.
Кукла счастлива.
Правда, потом она не любит вспоминать, что прибегала к услугам кукольника.
— На ваши плечи легла забота о процветании Отчизны! Могущество Помпилии, ее способность обеспечить своих граждан необходимым для процветания количеством рабов… дать отпор любому агрессору…
Лючано не сразу обратил внимание на пульсацию в висках. Проклятье! Знакомая боль подобралась незаметно, как наемный убийца. Теперь она уверенно распространялась от висков к темени и затылку, захватывая все новые и новые территории, обращая в рабство чувства и мысли на манер победоносных армад гард-легата Тумидуса.
На лбу Тартальи выступил холодный пот.
Только не сейчас! Он давно не работал с куклами! Критическая пси-масса не могла накопиться. Почему же боль настигла его?
Вчерашний ученик бокора!
Бесконечный, обреченный танец. Отчаяние и мольбы испуганной туристки. Наука старика-экзекутора Гишера. Милосердие, мучительное милосердие, которое нельзя было дарить. Не в этом ли причина? Хватит! Отставить панику! Сейчас главное — держаться. Не пустить боль наружу, заблокировать каналы, не дать ей выплеснуться в куклу.
Хоть бы эта речь поскорее закончилась! Есть шанс вытерпеть, дотянуть…
Он не дотянул.
Боль тараном ударила изнутри, сметая выставленные преграды. Пламя вырвалось наружу, в нити, ведущие к гард-легату. Наполнило их, словно вода — резиновый шланг.
— …доверена слава и гордость Империи — корабли ее военно-космического флота!
Помпилианец запнулся. Лицо его на миг исказилось, но легат справился. Лючано, сам изнемогая от боли, рвущей голову на части в неистовстве частичного заключения, все же сумел оценить выдержку и силу воли Тумидуса. Да, кавалер ордена Цепи умел не только причинять, но и терпеть боль.
Кроме кукольника и куклы, никто ничего не заметил.
— Вы должны быть достойны славы ваших отцов и дедов.
Легат говорил ровно, слишком ровно. Бесстрастностью он сейчас напоминал гематра. Лючано из последних сил старался удержать львиную долю боли в себе, отсекая жгучие щупальца от помпилианца. Он продолжал выводить текст речи из глубины памяти на доступную клиенту поверхность. Но после этого не оставалось сил на выверенность интонаций и патетику жестов. Лицо Тумидуса превратилось в ледяную маску. Легат по-своему боролся с транслируемой болью, заставляя мускулы не дергаться, а губы — выталкивать наружу необходимые слова.
Когда же кончится эта речь?!
«Шоу должно продолжаться», — сказал из немыслимого далека маэстро Карл.
До конца?
«До конца, малыш».
В глазах темнело, пот градом катился по лицу. Горсть за горстью он вычерпывал колодец памяти легата. Еще чуть-чуть. Еще капельку. И еще. Как хорошо было бы выплеснуть боль в куклу, всю боль без остатка, и вздохнуть с облегчением. Нет, нельзя.
Сколько еще осталось?
Неужели это последняя фраза? Не может быть…
Тарталья собрал в кулак остаток сил. Улыбнулся, отчего боль взорвала череп и попятилась прочь. И дернул все нити сразу, возвышая голос легата, возвращая блеск глазам оратора, вздымая руку в финальном жесте.
— Слава Отечеству!
Тьма толкнула его мягкими лапами, опрокидывая навзничь.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(двадцать лет тому назад)

От трагедии до фарса — один шаг. 
Как выяснилось, подавляющее большинство людей обезножели. Они не в состоянии сделать этот шаг. Топчутся на месте, моргая в недоумении. Только что было смешно, а вот теперь, значит, практически сразу, без предупреждения, без письменного уведомления, уже совсем не смешно. Нет, говорят они, мы так не согласны. Вы уж будьте любезны, скажите нам заранее, что мы должны делать в следующую секунду: плакать или смеяться? 
Мы подготовимся, настроимся… 
Эти люди не живут. 
Они все время готовятся и все время не готовы. 
Потому что от фарса до трагедии — тоже один шаг. 
Хотите банальность? Наша жизнь короче этого шага. 

— Закат стекает в море, как кровь моих врагов! — басом продекламировал вождь Куйкынняк, воздев руки к небу.
Браслеты из золотых цветов ира-ира упали ниже локтей. Обнажились предплечья: мощные, бугристые, со вздутыми венами. На левом красовались ряды шрамов. Это означало, что вождь пережил не одну дюжину схваток за титул главы племени, искусно владея кривым серпом из обсидиана.
Грудь силача покрывала густая черная шерсть, словно у оборотня тайэ, живущего, согласно местным суевериям, на заброшенных кладбищах.
Жест «воздевания рук» ясно сказал почтенному собранию: Куйкынняк совершил зачин первой песни. Кто-то обязан был продолжить, иначе конец света не заставил бы себя ждать. Да что там конец света! — сорвалась бы заключенная вчера сделка, выгодная обеим сторонам, определив судьбы многих сотен людей до конца их жизни…
— Смешались соль и сладость в багряной глубине! — поддержал собрата вождь Ралинавут.
Топнув босой ногой, он трижды дернул себя за косу и сплюнул на землю. Слюна была мутно-зеленой от жвачки. Тем самым вождь обозначил свой вклад в развитие образа, предложенного могучим Куйкынняком. Хрупкий и тщедушный, Ралинавут правил союзом диких горных племен «рэра» не жаркой силой воина, но скользкой мудростью змеи. Вот и сейчас он поспешил возгласить вторую строку, стараясь, чтобы его никто не опередил. Хитрец знал, что третья и четвертая строки подобны тишине в ущелье — опасны и подозрительны.
Рисковать при зачине Ралинавут не желал.
— Вчера я пил из чаши, сегодня из ладоней!
Ага, кивнул Лючано, глядя, как третий из вождей, красавец Мэмэрэн, обходит собравшихся ритуальным шагом «ое», демонстрируя проявленную доблесть. Молодой невропаст без видимых причин был уверен заранее: Мэмэрэн и никто иной в этом собрании первым введет в песню посторонний, чуждый образ, внешне ничем не связанный с образами-предшественниками.
Следом за блистательным вождем шел великан-побратим с опахалом из хвоста птицы кун-де-лель. Побратим ухмылялся, гордясь отвагой соплеменника. Вступать третьим на Кемчуге считалось уделом храбрецов, сорвиголов, способных внезапным маневром решить исход боя.
Две жены силача Куйкынняка и пять жен хитреца Ралинавута смотрели на красавца с обожанием. Восемь жен Мэмэрэна, встав на четвереньки, мотали головами, славя великого мужа. В их волосах ярко блестели темно-лиловые пучки страстоцвета, распространяя одуряющий аромат. Любуясь верными женами, двенадцать старейшин из трех племен пустили по кругу горшок с хмельной бузой, сваренной из проса и патоки. После каждого глотка старцы громко восхваляли таланты сородичей.
Наступал срок завершения первой песни.
Согласно закону гостеприимства, это почетное право отдавали гостю. Дальше — как получится, особенно когда буза ударит в сердце, делая его звонким и ретивым. Но итог основополагающему стиху подведет далекий друг, усладив души хозяев. Вожди, с достоинством рассевшись по местам, смотрели, как помпилианец Тит Гней Катулл встает с камня, покрытого шкурой камелопарда, и надевает на голову легкий открытый шлем с гребнем, публично заявляя о праве на финал.
Вожди ждали, не торопя.
Лючано откорректировал надевание шлема, сняв у клиента лишний тремор. Помпилианец, человек еще нестарый, был с юности подвержен массе пороков; в последние годы у него дрожали руки. Затем, оценив ситуацию, улучшил заказчику осанку. Спинку прямее, плечи развернем, а подбородочек горделиво вздернем… Тит Гней оказался чудесной куклой: с помощью кукольника он так вздернул подбородок, что хоть скульптора зови. Пусть статую ваяет.
Оставался заключительный штрих.
Работа вербала.
Для этого Лючано три месяца изучал основы ритуальной поэзии аримов. Разумеется, за счет клиента, включив расходы на мемориз в контракт, отдельным пунктом. К концу подготовки его тошнило от стихов, голова лопалась от выспренних фраз, но игра стоила свеч.
Вот и сейчас: порывшись в памяти, молодой невропаст быстро скомпилировал строку, необходимую для завершения песни, и подкинул ее «на язык» кукле.
— А завтра выпью море, где плещется закат! — чеканным голосом продекламировал Тит Гней. Завершив декламацию, он снял шлем и ударил по гребню ладонью.
Вожди разразились приветственными кличами:
— Матач! Гын матач!
— Гы-ы-ын! — поддержали жены.
В такие моменты им дозволялось выражать восторг без стеснений.
Аримы, аборигены Кемчуги, захудалой планеты в системе гаммы Шамана, были помешаны на поэзии. Они сочиняли стихи по поводу и без, в походах и во время сбора урожая, на рождение детей, смерть старцев и праздник ущербной луны. Стихами, коллективными и индивидуальными, завершались все сделки и договоры. От качества «сдельной» поэзии зависело, останется контракт в силе или будет немедленно расторгнут. Ибо человек, нечуткий к поэтическому слогу, лишен богами права подписи.
Возможно, поэтому цивилизация Кемчуги не шагнула дальше каменного века.
Творчество аримов отличалось внешней простотой. Рифму они презирали, считая созвучность утехой «звездных варваров». Из размеров поощрялись элементарные двустопники. С ударением на первом слоге сочинялась лирика, с ударением на втором слоге — героика. Сложность таилась в образной структуре строфы, завещанной аримам доброй богиней Афсынах, покровительницей обильного чадородия. Первая строка создавала образ, вторая его развивала и усиливала; строка третья не имела ничего общего с первыми двумя, «плывя от небокрая», как говорили местные барды. Четвертая же строка связывала строфу воедино, ликвидируя ложную бессвязность образов.
Согласно священному уговору между Афсынах и народом аримов, пока небо внимает таким стихам, оно не упадет на землю. И аримы будут неисчислимы, словно песни ветра над заливом.
— Мата-а-ч!!!
Помпилианец раскланялся и с достоинством сел.
Тита Гнея мало беспокоило изящество стиха. У помпилианца имелись другие, деловые интересы. Участием в совместном поэзо-импровизе он подтверждал законность сделки, заключенной вчера вечером. Первая песнь — первый транш. Полторы сотни рабов-аримов, согласно решению вождя Куйкынняка, окончательно и бесповоротно перешли в собственность Катулла.
Через час их начнут грузить в трюмы помпилианской галеры. Клеймо рабам владелец поставит во время полета, лично облагодетельствовав каждого. С этого момента рабы станут преданы хозяину душой и телом, не способные к бунту или побегу.
Планета Кемчуга, родина аримов, представляла собой сплошной океан, густо усыпанный островами и архипелагами. Население с честью блюло завет Афсынах, плодясь и размножаясь. В условиях ограниченности суши, пригодной для жилья, основным источником пищи для туземцев служил каннибализм, а основным промыслом — работорговля. Сыновья и дочери, братья и сестры, отцы и матери по велению вождя толпами шли на продажу. Буйные и воинственные, угодив в рабство, аримы делались кроткими и послушными, с радостью исполняя любую прихоть хозяев. Некоторым покупателям нравилось демонстрировать гостям, как татуированный дикарь ревностно ухаживает за крошечной внучкой господина, кормя дитя с ложечки.
Такая смена настроений была связана с еще одним уговором между аримами и ревнивым двуполым божеством Синанет. Но в чем там крылось дело, не знали даже ученые-антропологи, потому что табу.
— Я люблю красавиц с пышной грудью!
Теперь вождь Ралинавут решил начать первым. Лирику он считал своим коньком, мня себя главным любовником на архипелаге Тыргак. Кроме того, Ралинавут желал исподтишка уколоть соперника, красавца Мэмэрэна. О последнем сплетничали, что он предпочитает жен с маленькой грудью и узкими ягодицами, при случае не брезгуя и мальчиками.
Стрела не прошла мимо. Побагровев от гнева, Мэмэрэн вскочил и обошел собравшихся ритуальным шагом «чурья», демонстрируя статус великого вождя. Косвенным образом, подпрыгивая один раз на каждую дюжину шагов, он выражал насмешку над брошенным вызовом. Головной убор красавца, унизанный жемчугом и перламутром, сверкал на солнце.
Наконец Мэмэрэн остановился, сорвал табьей — пучок листьев горчичного дерева, — заложил его за ухо «на счастье» и развил образ:
— Ибо спьяну есть за что держаться!
— Гы-ын! — шаловливо хихикнули жены силача Куйкынняка.
Жены Ралинавута от стыда спрятали лица в травяные передники. А восемь жен Мэмэрэна забили в ладоши, показывая небу языки от избытка чувств. Согласно здешней мифологии, сто пять божеств ликовали, видя женские язычки.
Одобрение жен, с позиции эстетики аримов, играло особую роль.
Ощутив желание клиента быстрее покончить с этим фарсом, Лючано помог Титу Гнею вскочить. Не встать, не подняться, а именно вскочить. Так, теперь ударим руками о бедра, дважды цокнем языком и на миг прогнемся назад. Откорректировав жестикуляцию таким образом, чтобы вскакивание сочли не позорной торопливостью, а возбуждением от соприкосновения с прекрасным, молодой невропаст потянулся за речевым пучком. Он уже много лет работал самостоятельно, совмещая функции моторика и вербала.
Сегодня маэстро Карл разрешил ему бенефис.
Весь гонорар от работы с Катуллом шел непосредственно на счет Лючано.
— Гын матач! — В воплях собравшихся проскользнуло нетерпение. — Ка-ай!
К счастью, память легко подбросила вполне приемлемый вариант. Третья строка, именно из-за ее контрастности, сочинялась проще. Особенно если ты не сочиняешь, будучи бездарен, как поэт, а вспоминаешь что-нибудь в нужном размере.
Главное, чтобы вожди не могли этого слышать раньше. Обвинение в плагиате понижало статус гостя до почти неприемлемого статуса бродяги. А сделка купли-продажи сразу аннулировалась.
— Волосат и грозен ствол у пальмы! — изрек помпилианец, озвучивая подсказку Лючано.
Тит Гней наверняка счел сказанное своей собственной заслугой. «Специфика нашей работы, — посмеивался маэстро Карл. — Мы правим, но не создаем. Малыш, ты слышишь разницу: стоит сказать не „поправляем“, а „правим“, и на твоей голове сразу вырастает корона! А еще мы поглаживаем кукле зону кайфа — вагу, как сказала бы тетушка Фелиция! — и куклы, безмятежные куклы счастливы…»
Чистая правда: подсказанные слова, откорректированные жесты, правленую мимику — все это куклы с первых секунд представления начинали воспринимать как персональные достижения, забывая о присутствии невропаста. И получали от коррекции явно выраженное наслаждение. Это потом, позже они вспомнят о контактном имперсоназе, честно расплатятся, даже поблагодарят… «Так ходят к проституткам, — говорил маэстро Карл, когда его одолевал приступ мизантропии. — Работа как работа, случается и хуже…»
Вождь Куйкынняк схватил у лысого старейшины бубен, минуту силач колотил в бубен, чудом удерживая сложнейший ритм «енъеч-го», а затем, остановившись, в полной тишине выкрикнул:
— Ствол мой волосатей и грознее!
На этих словах Куйкынняк проворно выхватил из-за пояса кремневый нож и метнул его в хвостатую пху — верткую ящерицу, символ бедствий, разорения и мужской немощи. Бедная рептилия скончалась, не добежав до укрытия.
— Гы-ы-ы-ыннн!!! — восхитились все жены разом.
А старейшин четвертая строка привела в ликование. Они разбили пустой горшок о камни и потребовали новый, полный, с бузой самой свежей варки, куда для крепости крошился табак.
— О, Куйкын! О-о, Кынняк!
Второй транш сделки был подтвержден и зафиксирован. Еще полторы сотни рабов-горцев из племен союза «рэра», проданных хитроумным вождем Ралинавутом, займут свое место в трюмах галеры помпилианца.
Четыре строки решили их судьбу.
Для постороннего зрителя, пожалуй, все это выглядело бы смешно. Сидя в уютных креслах, любители научно-популярного шоу «Нравы и обычаи» покатывались бы со смеху. К сожалению, Лючано не был посторонним и сидел не в кресле, а на камне, застеленном шкурами. Человек тонкой душевной организации, он нутром чуял, как краток путь у здешних эстетов-каннибалов от одобрения до кипящего котла. В контракте между «Filando» и Титом Гнеем Катуллом за риск предусматривалась отдельная надбавка. Отправляясь работать куклу в одиночку, молодой невропаст еще пошутил, что в случае чего труппа потеряет одного, а не двух артистов. Чистая выгода.
Он удивился, заметив, что шутку не поддержали.
А маэстро Карл дал ему подзатыльник.
— Гы-ынн! Аи олатай!
Помпилианец Катулл тоже прилетел на Кемчугу впервые. Раньше сделки от его имени заключал доверенный человек, некий Гарсиа Хомец. Уроженец Адды, планеты в созвездии Малого Чепца, известной беспринципностью и деловой сметкой своих граждан, Хомец рыскал по Галактике, спекулируя малыми и средними партиями рабов. Сейчас он находился здесь, но участия в ритуальном поэзо-импровизе не принимал.
Гарсиа Хомец стоял неподалеку от костра вождей в самом скверном расположении духа и дулся. Потому что вожди внезапно, без предупреждения, настояли на прилете истинного покупателя. Они решили, что постоянное общение с посредником унижает их достоинство. Что стих посредника навяз у них в ушах. Что они проявляют добросердечие, возглашая «сдельную песнь» на унилингве, понятной гостям, а посему требуют взаимного уважения.
И жаждут услышать «душевное слово от далекого друга».
Если бы не каприз вождей архипелага Тыргак, Тит Гней Катулл в жизни бы не явился на Кемчугу. А раз так, то и некий Лючано Борготта не корпел бы в меморизах, изучая поэзию аримов, будь она трижды неладна, и не рисковал бы свариться в котле с травами и кореньями.
Но рабы!.. Целые партии здоровых, полных сил рабов…
Помпилианец не мог отказать вождям.
Раса, к которой принадлежал гордый Катулл, возникла на Помпилии, третьей планете светила Нумы в созвездии Волчицы. Если верить Большой энциклопедии, сперва родина помпилианцев называлась Януарий, но была переименована в связи с какими-то внутренними историческими коллизиями. В дальнейшем обитатели Помпилии колонизировали четвертую и пятую планеты Нумы — Юниус и Фебруар. А после выхода в дальний космос — еще три пригодные для жизни планеты: Квинтилис и Май в системе красного карлика Тация и Октуберан в созвездии Семи Холмов.
Кроме Помпилии, столицы империи, и вышеуказанных «патерналистских» планет, воинственные сородичи Катулла силой захватили ряд обитаемых миров, варварских и технологических, расположенных в окрестностях Волчицы и Семи Холмов. После долгих и кровопролитных войн население подчинилось власти императора и сената, а большая часть военнопленных превратилась в рабов.
Рабовладение было основой экономики помпилианцев.
Многие ученые-антропологи до сих пор сомневались, куда отнести уроженцев Помпилии: к энергетам, техноложцам или варварам. С одной стороны, помпилианцы не уделяли особого вниманию прогрессу технологий, как техноложцы, и не были равнодушны к цивилизации, как варвары. С другой стороны, их физиология не позволяла обеспечивать должный уровень энергетических потребностей расы, продавая излишки всем желающим, — как это делали брамайны, гематры, вехдены или вудуны.
На помпилианцев надо было смотреть с третьей, совершенно оригинальной стороны.
В процессе эволюции, совершавшейся в условиях консервации рабовладельческого строя, уроженцы Помпилии приобрели оригинальную психофизическую особенность: они научились «ставить клеймо». Клейменный хозяином раб — захваченный силой, купленный на рынке, переданный в рабство по суду, за долги или иным законным способом — становился чем-то вроде части тела хозяина. Владелец мог использовать свое «двуногое имущество» любым способом, вплоть до перекачки нужного количества жизненной энергии раба в механические движители.
Галеры помпилианцев летали на рабах.
Колесницы помпилианцев ездили на рабах.
Их заводы и фабрики также работали на рабах.
Психика носителя «клейма» подавлялась и использовалась хозяином с любого расстояния. Лючано сам дважды или трижды прибегал к услугам «рабской почты», сообщая необходимую информацию рабу-связнику. Информация в течение пяти минут становилась достоянием хозяина раба, двигаясь дальше, от хозяина к другому рабу, в другом секторе Галактики.
Поначалу молодой невропаст удивлялся: люди как люди, и клейма не видно. Все встало на свои места, едва он впервые увидел раба-почтовика в момент трансляции сведений хозяину. Все последующие разы Лючано отворачивался: он был брезглив.
Однажды маэстро Карл, будучи пьян, заявил, что способности невропастов — слабое подобие умений рабовладельцев. Возможно, прообраз исконных качеств их расы, не получивший агрессивного развития. Это не подтверждается исследованиями, но Карл Эмерих плевать хотел на все исследования.
Лючано не любил вспоминать слова маэстро.
— Гын! А-ай…
Он вздохнул и сосредоточился на кукле.
Оставалось еще пять стихов.
Пять траншей, каждый по полторы сотни душ.
Трудней всего во время работы было избегать прикосновения к особым нитям Тита Гнея Катулла. Нитям, которые тянулись от помпилианца к его «клейменым» рабам. Лючано не знал, чем именно грозит такой спонтанный контакт, но не ждал ничего хорошего.
«Менее опасно, — предупредил маэстро Карл заранее, — дергать паутину куиского арахноида».
Под утро, после успешного завершения работы, когда Лючано Борготта вернулся в свой шалаш, он обнаружил там девицу, юную и пылкую. Одета девица была в гирлянду из цветов магнолии. Сперва молодой невропаст сомневался, сумеет ли он одолеть трудовую усталость, но вскоре сомнения оставили Лючано.
Через три часа после рассвета его разбудили люди Катулла.
Они избили невропаста, стараясь обходиться без членовредительства, связали ему руки за спиной, доставили на галеру, где и обвинили в посягательстве на чужое движимое имущество. Девица оказалась рабыней из второго транша. Тит Гней по непонятным причинам заклеймил ее вне очереди, не дожидаясь отлета.
На галере помпилианец инкриминировал невропасту понуждение рабыни к сексуальным контактам, посягательство на чужое имущество, связанное с потерей девственности, что снижало рыночную стоимость рабыни — Катулл якобы собирался перепродать девицу какому-то любителю невинных туземок; кроме этого, в личных вещах Лючано обнаружилось портмоне клиента с пачкой банкнот и кредитными карточками.
Сперва Тит Гней хотел доверить Лючано правосудию вождей. Но, остыв, передумал. Вряд ли закон одобрил бы съедение полноправного гражданина без суда и следствия, на котором настаивали вожди. «Пусть решит суд!» — сказал Катулл. Галера помпилианца взлетела и взяла курс на Ивликен, самый крупный остров Кемчуги, где располагались космопорт, прокуратура и печально известная тюрьма Мей-Гиле.
Тит Гней Катулл гневался и твердо намеревался засадить вора за решетку.
Причину гнева клиента Лючано узнал позже.
— Ну ты и комик! — сказал Катуллу, ухмыляясь, Гарсиа Хомец, когда поэтический турнир закончился. — Я просто животик надорвал… Волосат, значит, ствол у пальмы? И грозен? Ой, не могу…
Надменный рабовладелец пришел в ярость, выяснив, что был для кого-то смешон. И, поскольку категорически не желал обвинить в этом себя, обвинил молодого невропаста.
Обвинил и вынес приговор.
Дело оставалось за малым: закрепить приговор Катулла приговором суда.

Глава четвертая
Рецидивист

I

— Добрый день, баас Борготта. Хотя вы вряд ли сочтете его добрым.
— Кто вы такая?
— Фионина Вамбугу, ваш адвокат.
— Очень приятно.
Встав с койки, Лючано поклонился без лишних церемоний и вновь сел. Представляться он счел излишним. Синьора Вамбугу и так прекрасно знает, с кем имеет дело.
Раздалось тихое шипение. Из пола, по другую сторону пластикового столика, намертво закрепленного в центре камеры, вспух пузырь надувного кресла. Обивка цвета весенней листвы должна была, по замыслу тюремных психологов, наводить заключенных на мысли о раскаянии и чистосердечном признании.
— Садитесь.
— Благодарю вас.
Адвокат опустилась в кресло с грациозностью, свойственной женщинам-вудуни. Она была весьма привлекательна: хрупкая, изящная, с правильными чертами лица. Фиолетовый, под цвет глаз, саронг смотрелся на ней лучше и естественней, чем модельный костюм от Фидолуччи на галазвезде Пат Лаймуле. И серьги в ушах — золотые кольца скромного размера, со сложным орнаментом.
Никаких излишеств.
Увы, сейчас Тарталью куда больше интересовали профессиональные качества красавицы-вудуни.
Он знал, что лучшими адвокатами Галактики считаются гематры, способные заранее просчитать исход дела со всеми вариантами и вероятностями, составив и решив юридическое уравнение со многими неизвестными, — и помпилианцы. Последним их дар рабовладельцев в данном случае никак не помогал, зато они по праву считались знатоками права (вот такой невеселый каламбур!..) и судебной казуистики, мастерами находить лазейки в законодательстве любой планеты.
К сожалению, услуги защитника-гематра были Лючано не по карману. А нанять помпилианца, чтобы тот защищал «варвара» против своего… В итоге Тарталье назначили государственного адвоката из местных, за казенный счет.
— Итак, в ваш адрес выдвинут ряд обвинений. Диверсия против военно-космических сил Помпилианской Империи. Умышленное причинение физического, психического и морального вреда клиенту. Противозаконное воздействие на чужую нервную систему. Это очень серьезные обвинения, баас Борготта. Вы с ними согласны? Или желаете возразить? Можете отвечать со всей откровенностью: системы наблюдения в данный момент отключены. Запись не ведется. Все, что вы скажете, останется между нами.
Унилингва Фионины была безупречна. Вудуни лишь слегка растягивала гласные. Это не портило впечатление, а, наоборот, добавляло ее речи своеобразный мягкий шарм.
— По первому пункту: отрицаю полностью. По второму: отрицаю, что вред клиенту был причинен умышленно. По третьему… Я его предупредил заранее.
— О чем именно вы предупредили клиента?
— О том, что в процессе контакта он может испытать сильную боль.
— Очень хорошо, что вы уведомили бааса Тумидуса о такой возможности. Это говорит в вашу пользу. Но очень плохо, что вы не зафиксировали этот нюанс в контракте. Иначе иск легата не был бы принят, а вы бы сейчас находились на свободе.
— Знал бы, где упадешь, — подстелил бы соломки.
— Простите? А-а, идиома. Я поняла.
Синьора Вамбугу серьезно кивнула. До бесстрастности гематров ей было далеко, но от большинства своих соотечественников Фионина отличалась разительно. Лючано вспомнил пигмея Г’Хангу, болтливого шельму-портье с имплант-попугаем на плече, торговца амулетами в отеле…
Похоже, таких не берут в адвокаты.
— Вы действительно причинили боль легату Тумидусу во время сеанса контактной имперсонации?
— Да. Без злого умысла. На меня иногда находит. Я сам испытываю боль, и она передается ку… клиенту. Я ничего не могу с этим поделать.
— Я рада, что вы искренни со мной. Доверие между нами — залог успешной работы. А вот на суде я бы не советовала вам признаваться в этом своем дефекте.
— То есть?
— Все отрицайте. Вы не причиняли Тумидусу никакой боли. Он обвинил вас ложно, по неизвестным вам мотивам. Личная антипатия, расовая неприязнь, нежелание выплачивать гонорар. Не важно. Главное: вы ни в чем не виноваты. Ни перед клиентом, ни перед законом. И постарайтесь сами в это поверить.
— Странно. Вы, адвокат, советуете мне давать на суде ложные показания?
Синьора Вамбугу улыбнулась с легкой иронией.
— Странно другое, баас Борготта. Вас, имеющего судимость, удивляет гибкость моих предложений? Вы ведь, извините, рецидивист. Имели дело с правосудием. Статьи 83, часть первая — кража личного имущества — и 173-прим — нанесение имущественного ущерба. Кемчуга, тюрьма Мей-Гиле… Полагаете, я не ознакомилась с вашей биографией?
— Я был невиновен. Меня подставили.
— А у меня есть сведения, что вы признали себя виновным.
— Признал. Меня убедили, что так будет лучше.
— Значит, в тот раз вы послушались адвоката?
— В тот раз меня убеждал не адвокат. — Лючано вспомнил разговор с маэстро Карлом и последующую «игру в боль» с Гишером Добряком. — Извините, я не хочу об этом говорить.
— Хорошо. Значит, вы считаете, что честность — лучшая политика?
— Считаю.
— Я вижу, вы все-таки не поверили мне.
— В чем?
— В том, что системы слежения отключены. Ладно. Достойная позиция, баас Борготта. Но крайне шаткая. Уж поверьте моему опыту. Вы не против, если мой Лоа на краткий период времени подружится с вашим? Минуту, не больше. Это нужно для лучшего взаимопонимания между нами.
Тарталья никогда раньше не участвовал в вудунских ритуалах. Интересно, на что это похоже? Контакт невропаста и куклы? Он вспомнил пустые глаза парня, чей Лоа застрял в танцующем ученике бокора, и поежился, как от сквозняка. С другой стороны, вряд ли синьора Вамбугу предложит клиенту опасную форму взаимодействия… Так и адвокатской лицензии недолго лишиться!
— Я согласен.
— Чудесно. Сидите, где сидели, не вставайте. Больше никаких ограничений.
Адвокат положила на стол фиолетовую, в тон саронгу, сумочку и принялась извлекать «инвентарь». Лоскутный коврик джу-джу: таких полно в любой лавке сувениров. Набор стеклянных баночек. Сигара, короткая и толстая. Обычный с виду мелок.
— Пемба, — пояснила она, указав на мелок. — Для сдерживающих узоров «веве». А это сигиль…
На столик лег деревянный идол.
— Это абибо…
Рядом с идолом возник веер из птичьих перьев. За ним последовали грубая керамическая чашка, флакон с притертой пробкой, медицинский пробник для взятия анализов крови, коробка древних спичек со смеющимся козлом на этикетке…
— Не волнуйтесь, баас Борготта. Я имею степень майомберо… — Адвокат впервые запнулась, подыскивая нужное слово на унилингве. — Докторскую степень по фундаментальной одержимости. Это обычная процедура. Иначе я не смогу защитить вас от давления обвинителя Нганги. Он — мастер коптить белую тарелку…
Это напоминало беседу доктора с капризным ребенком. Назвать по имени все инструменты, рассказать о необходимости лечения, успокоить и отвлечь. Вот только Тарталья, Человек-без-Сердца, давно не был ребенком. Интересно, когда ты спокойней всего? — нуждаясь во враче, в адвокате или в могильщике…
«Не смешно, малыш», — издалека ответил маэстро Карл.
Не смешно, согласился Лючано. Я и не шучу.
Вудуни расчертила мелком темную столешницу: круг, в нем — второй, между границами кругов — хитрый орнамент. В центре рисунка зажглась четырехлучевая звезда. Один из лучей указывал на Тарталью, другой — на Фионину. Затем синьора Вамбугу застелила стол лоскутным ковриком, скрыв от глаз круги, орнамент и звезду. На коврик она водрузила идола и зажгла рядом с фигуркой ароматические свечи.
Запахло незнакомыми пряностями.
У Лючано закружилась голова. Похоже, в состав свечей входил легкий наркотик.
Открыв баночку, адвокат подцепила ногтем указательного пальца часть содержимого, похожего на пчелиный мед, и нанесла на голову идола. Смешав в керамической чашке «мед» еще двух баночек и зеленую жидкость из флакона, она пробником взяла у себя капельку крови и впрыснула туда же. Включила режим ультрафиолетовой стерилизации, очищая пробник.
— Вашу правую руку, пожалуйста.
Лючано повиновался без возражений.
Едва ощутимый укол — и его кровь отправилась в чашку. Возник низкий вибрирующий гул; постепенно он набрал силу. Тарталья не сразу сообразил, что гул издает синьора Вамбугу, начав едва ли не с инфразвука. Словно некий праязык, давным-давно канув в пучины вечности, сейчас поднимался на поверхность, выпячивая горб мокрой спины.
Казалось, вибрирует уже вся камера.
Ладони женщины тягучим жестом омыли лицо — снизу вверх. Глаза стали заметно темнее: сапфиры превратились в агаты. Масса тонких косичек, в которые были заплетены волосы синьоры Вамбугу, зашевелилась кублом змей. Черты лица застыли жутковатой маской: оскалились белоснежные зубы, веки прекратили моргать, нос заострился, как у покойницы, а волосы продолжали жить собственной жизнью, будто в них запутался ветер.
Миг — и руки вудуни метнулись вперед двумя атакующими мамбами. В пальцах возник яркий веер из птичьих перьев. Качнулся — раз, другой, третий…
Усилился пряный аромат, дыша экстатическим безумием. Этот сквознячок не обдувал щеки, а беспрепятственно проникал в голову подзащитного Борготты, тонкой струйкой выходя из затылка. Сквозняк гулял, как хотел, а в голове оставался кто-то посторонний.
Лоа.
Дух вудуни Фионины Вамбугу, члена коллегии адвокатов Китты.

II

Феерия красок и образов. Бескрайняя чернота Космоса. Горящие самоцветы звезд и планет. Обрывки воспоминаний, скрученных в единый жгут. Водоворот, в котором нет начала и конца. Нити, нити, нити. Они тянутся к людям и событиям, промахам и удачам, радостям и сожалениям, возможностям и вероятностям.
Чужие лица.
Ребенок вертит игрушечный калейдоскоп…
…прилегло отдохнуть за кулисами. Ему сейчас хорошо, ему не больно — а эти трое так потешно хлопочут вокруг, куда-то несут… Зачем?
Оставьте мое тело в покое!
Кто рядом со мной? Присутствие. Лиловое облако мерцает, пахнет самкой. Самка игриво меняет очертания. Зовет.
Она меня зовет!
Лечу следом, мельком глянув в зал. Там сплошь тела — в форме для войны. И на сцене. И под сценой. Кругом — тела, формы, война. Из всех растут стрекучие щупальца. Тела в зале радуются. Я люблю, когда радуются! Тамтамы, огни, пляски до рассвета. Жаль, эти, для войны, радость прячут. Чтоб наружу из тела не лезла.
Глупые! Я ведь все равно вижу.
Самка близко. Трогает меня. Будем играть? Не будем? Сначала посмотрим? А потом поиграем? Хорошо, летим!
Тело на сцене говорит, говорит, говорит. Пыхтит и булькает. Тело встревожено. Тело сердится. Мы ныряем в люк за спиной сердитого. Здесь приводят в чувство еще одно тело: крепкое, бритоголовое, в форме для войны и красивой мантии. Тело хочет отдохнуть, отпустив на волю свой угнетенный Лоа, но ему не дают.
Ловят Лоа и загоняют обратно.
Вот дураки! Теперь у тела болит его бритая голова.
Это тело сердится так, что мне щекотно. На кого оно злится? За что? Не пойму. Наверное, на всякий случай. Про запас. Смешной!
Самка снова трогает меня. Хочет чувствовать вместе.
Провал. Разрыв.
Почему?
Мы были под сценой, а теперь мы есть в какой-то комнате. Что случилось между… Самка шепчет, чтобы я успокоился. Жмется ко мне. Ее запах будоражит. Откуда в ее запахе страх? Не надо! Я тебя защищу!
Не бойся.
Мое тело тоже здесь. Спит в восстановительном коконе. Кокон пульсирует, дышит помощью. С моим телом все в порядке. Оно и так бы скоро встало. А в коконе даже дольше получится. Хорошо! Тело лечится, а я могу еще погулять.
Самка тащит меня дальше.
Другая комната. Тело, что говорило на сцене, бранит тело с бритой головой. Оба злятся. Сильно. Отгораживаюсь. Что? Ты хочешь услышать?
Слушай.
— …для всей школы! Гард-легат захотел покрасоваться? Блеснуть записью с эмограммой? Привезли на выпускное торжество этого хлюпика, а нам расхлебывать?! Я как начальник школы…
— Вы забываетесь, господин дисциплинар-легат! Извольте сменить тон! Моя речь…
— Ах, ваша речь! А если эмпат умрет? Или подаст на нас в суд? Вы об этом подумали?! Надеетесь, что улетите, а вся ответственность ляжет на школу? На меня лично?!
— Какая ответственность?! Штатский хлыщ упал в обморок. Очнется, получит гонорар и уберется прочь…
— Вы сошли с ума! Эмпат — это вам не раб! Не варвар с периферийного мирка! Эмпаты в Галактике наперечет! Их профсоюз…
— Эмпат?! Профсоюз?! Мелкий актеришка, имперсонатор…
— Что?! Значит, под видом эмпата вы провели в школу…
Мне становится скучно. Тела жуют ерунду. Я хочу танцевать, но самка удерживает меня. В комнате объявляются два новых тела. Их лица из серого камня. Они уводят бритоголовое тело, которое очень волнуется. Бранит само себя за длинный язык. Кажется, оно сболтнуло лишнего, и теперь телу некуда отступать.
Самка увлекает меня за телами.
Комната. Снова. В углу — вещь. Живое пополам с мертвым, без Лоа. Мое тело звало вещь терминалом. Тела обожают имена. Это их игрушки. Тело с лицом из серого камня шарит в полумертвом терминале руками и глазами, второе тело спрашивает о чем-то тело с бритой головой.
Допрашивает, поправляет самка.
— …обязаны были поставить нас в известность заранее. Как это так?! — особый отдел не в курсе, что эмпат — вовсе не эмпат, а контактный имперсонатор…
— Я хотел, чтобы моя речь воодушевила молодых офицеров.
— Оставьте, легат. Никто не ставит под сомнение вашу лояльность и преданность империи, но имперсонатор упал в обморок. Признайтесь, ваша работа?
— Моя? У меня до сих пор раскалывается голова. Во время сеанса этот мерзавец стал транслировать мне боль!
— Боль? Он — вам? Варвар — помпилианцу?!
Другое тело выныривает из терминала.
— Я навел справки. Контактные имперсонаторы не могут причинить клиенту боль. Даже если очень захотят. Они в силах заставить клиента молоть чушь, поскользнуться, в конце концов, скрутить кукиш во время похорон… Но боль! — нет.
— Этот — сумел.
— Специально развитые навыки? Пси-мутация? — Легат, вы провели в военное учебное заведение мутанта. Что едва не послужило причиной срыва торжественной церемонии. Для диверсии — слишком мелко, но…
— Вы подозреваете меня в диверсии?
— Не вас. Тех, кто стоит за этим имперсонатором.
— За ним никто не стоит! Я нанял его случайно.
— Наша служба не верит в случайности. Допустим, кто-то поставил целью дискредитировать гард-легата Тумидуса, опозорить публично… У вас есть враги?
— Разумеется!
Больше я не слушаю. И самке не даю. Я хочу играть.

III

Реальность возвращалась болезненными рывками.
Сквозь воспоминания — меркнущие, никак не желавшие угаснуть окончательно — пробивались бессвязные звуки, запах смятой постели… Кто-то кричит. Женщина. Она в истерике. Наверное, туристка: ее сын оплывшим сугробом лежит в кресле бокора. Аромат пряностей. Головокружение. Потолок камеры. «Глазок» в двери… идол, рядом догорают свечи… скорей бы догорели, а то дышать нечем… кто-то дергается… кричит…
— А-а-а!
Реальность наконец собралась воедино и рухнула на Лючано. Вся целиком, в лице разъяренного вудуна-охранника, который ворвался в камеру из коридора. Охранник швырнул Тарталью на пол, прижал к упругому ковролину, надавив коленом на позвоночник. Рывком завел за спину, выворачивая суставы, сперва одну руку, затем другую — и ловко зафиксировал на запястьях силовые браслеты.
От детины несло табаком и жареным луком.
Так пахнет охрана на любой планете.
Сопротивляться Тарталья не пытался. Он еще не вполне пришел в себя после дурацкого обряда. Да и опыт прошлых лет подсказывал: стражу лучше не дразнить. Синьору Вамбугу он почти не видел: женщину скрывал стол. Стройные ноги вудуни подергивались: скверно, будто в конвульсиях. Адвокат скулила, как избитая собака. Охранник что-то затараторил, обращаясь к женщине, но ответом ему был отчаянный взвизг.
Тюремщик отшатнулся, наступив Лючано на пальцы.
«Везет мне на дамские истерики, — подумал Тарталья. Боль в отдавленных пальцах была едва ли не приятной: первое по-настоящему человеческое ощущение. Иначе он не поверил бы до конца, что все это происходит с ним, а не с посторонним человеком. — Вторая за три дня».
Несколько секунд вудун моргал в недоумении, но, к его чести, быстро вышел из ступора. Он метнулся к столу, задул свечи и схватил мелок, что-то чертя на лоскутном коврике. Лючано не столько видел это, сколько догадался по звуку. Далее охранник сорвал с пояса миниатюрный барабанчик — и камеру наполнил сложный, настойчивый ритм.
Стуча в барабан, он топал ногой в такт и басом тянул одну и ту же ноту.
Тарталье показалось, что его сейчас вывернет наизнанку.
Лоб охранника лоснился от пота, толстые губы дрожали. Он выполнял ответственную, очень важную работу, которая требовала полной концентрации сил. Ритм взлетал и опадал, понемногу выравниваясь, делаясь спокойным, вкрадчивым. Вудун сменил ноту на другую, более высокую. Голос его чуть не сорвался, но выдержал. Всхлипывания и скулеж стихли, ноги синьоры Вамбугу перестали содрогаться. Женщина выпрямилась, откинувшись на спинку надувного кресла, и Лючано увидел ее лицо.
Испуг, и растерянность, и потеки от слез на щеках.
Стук барабанчика стал глуше.
Замер. Умолк.
Напев истончился, сойдя на нет.
— Снимите с него наручники, — четко и раздельно, пожалуй, даже слишком четко приказала синьора Вамбугу. — Мой клиент ни в чем не виноват. Я должна была предвидеть.
На Лючано она старалась не смотреть.
— Вы уверены… — Охранник колебался.
— Вы хорошо знаете меня, Паломба. Я часто ошибалась?
Охранник склонился над Лючано. Миг, и Тарталья уже растирал затекшие запястья. Медленно, стараясь не делать резких движений, он поднялся с пола, вернувшись на койку.
— Я скоро буду. Нам надо закончить разговор, — бросила адвокат, выходя из камеры в сопровождении охранника.
Весь обрядовый «арсенал» остался на столе. Более искушенный узник, наверное, придумал бы, как использовать что-то из этих предметов для побега. Но Тарталья, несмотря на второй арест, не считал себя искушенным узником. И бежать не собирался. А посему счел за благо не трогать ничего из вещей истеричной вудуни.
Он попытался восстановить ощущения во время сеанса. Цельной логической картины память не сохранила, если эта картина вообще была. Из глубины всплывали реплики легата, начальника школы, сотрудников особого отдела — слова, которых он слышать никак не мог. Казалось, таинственный невропаст выводит все это на доступную кукле поверхность.
Информацию окружали лохмотья смутных чувств и эмоций.
Клочья тающего сна.
Прерывая натужные воспоминания, щелкнул замок. В камеру шагнул знакомый охранник. Хмуро покосился на заключенного, взял со стола сумочку, забытую адвокатом, и вновь скрылся за дверью. Через пять минут вернулась синьора Вамбугу. Она полностью привела себя в порядок: дорожки от слез исчезли, прическа уложена, на губах и ресницах — свежий слой косметики, заметный лишь опытному взгляду.
Заговорила адвокат не сразу. Сперва долго, с аккуратностью педанта, она прятала в сумочку реквизит, потом устраивалась в кресле, словно за это время разучилась сидеть… Решив проявить вежливость, Тарталья нарушил молчание первым.
— Если я чем-то вас обидел — приношу свои самые искренние извинения. У меня и в мыслях не было…
Синьора Вамбугу, впервые после сеанса, бросила на него короткий, настороженный взгляд. «А ведь она меня боится», — с неприятным удивлением понял Лючано.
— Вы даже не подозреваете, насколько вы правы, баас Борготта. В мыслях у вас действительно не было ничего подобного. Но поведение Лоа не зависит от ваших мыслей или от стереотипов сознания. Лоа человека — это дух. Полудитя, полузверь. Если его не воспитывать, он навсегда остается дикарем. У нашей расы Лоа — взрослые. Мы их развиваем всю жизнь. Мой взрослый Лоа легко укротил вашего малыша. Но я не ожидала…
Вудуни умолкла, собираясь с мыслями.
Лючано терпеливо ждал. Конечно, не очень-то приятно узнать, что в тебе сидит буйный шалун, помесь зверя и дурно воспитанного сорванца, который плевать хотел на хорошие манеры. Вот, довел до слез приличную даму. Правительство Китты выделило ее для защиты Лючано Борготты, а духу плевать, дух в академиях не обучался…
Узнай Тарталья, что аэромоб Г’Ханги летает, загнав в двигун Лоа дедушки пигмея, — нисколько не удивился бы.
— Ваш Лоа, баас Борготта… Он меня пугает! Вначале он подчинился, но очень скоро вышел из-под контроля! Он хотел играть и совокупляться. Для зверя или дикаря это естественно, но… Он похож на демона Огун! Чудовищно цепкий, настойчивый… Я не могла разорвать связь.
— Я — невропаст. Я вхожу в контакт с другими людьми, корректирую их действия…
— Но у вашего Лоа — когти! У человеческих Лоа когти бывают крайне редко. Только у приверженцев направления Худу. Или у демонов. Извините, демон — слово не вполне точное, но я не знаю другого.
— Мой Лоа — маньяк с когтями?!
— Не обижайтесь, прошу вас. Ваш Лоа — не злой. Он просто не понимает, что причиняет боль. Он втягивал когти, как кошка во время игры. Но, забывшись, выпускал их снова. Вы когда-нибудь видели, что творят лев и львица во время спаривания?
— Я сделал вам больно?! Простите, ради всего святого!..
— Не стоит извиняться. Ваш Лоа… Великий Замби! Я до сих пор…
Глаза Фионины расширились: она заново переживала случившееся. Но это длилось всего мгновение. Усилием воли вудуни подавила вернувшийся ужас, сделала ряд глубоких вдохов, успокаиваясь.
— Тем не менее я получила ценные сведения.
Ее голос обрел деловую отстраненность.
— Мы меняем линию защиты. Помните, перед сеансом я предложила вам все отрицать? Я снимаю это предложение. Вам не скрыть когти вашего Лоа от обвинителя Нганги. Начни вы спорить, Нганга не замедлит приписать вам извращенные наклонности. Он будет настаивать на том, что вы опасны для общества, и требовать пожизненного заключения. Я согласна с вами, баас Борготта: в нашем случае честность — лучшая политика. Малейший обман, если он раскроется, склонит чашу весов на сторону обвинения.
Лючано грустно улыбнулся.
— Хорошо. Говорим правду, одну правду и ничего, кроме правды.
— Правду можно подать по-разному. Итак, пройдемся по пунктам обвинения. Диверсию против Помпилианской Империи вы отрицаете?
— Отрицаю. Категорически.
— Думаю, данное обвинение удастся снять. Это не вы обратились к легату Тумидусу, а он — к вам. В заранее спланированную комбинацию, которая вывела Тумидуса на вас и имела к тому же столь ничтожные последствия, не поверят ни присяжные, ни суд.
— Надеюсь, что так.
— Теперь вернемся к умышленному причинению вреда. Умысел вы также отрицаете?
— Отрицаю.
— Степень вреда, нанесенного здоровью и психике потерпевшего, определит экспертиза. С моральным ущербом сложнее. Выпускники, речь… Очень важно ваше заявление о том, что клиент был вами предупрежден. К сожалению, предупреждение осталось устным. Как вы считаете, истец подтвердит ваши слова?
Тарталья задумался.
Высокомерие легата, горделивая осанка…
— Точно утверждать не возьмусь. Но мне кажется, легат не опустится до лжи. При всей его неприязни к моей скромной персоне.
— Буду рада, если…
— Постойте! Мы общались с клиентом через терминал отеля!..
Адвокат, надо отдать ей должное, все поняла сразу.
— Ваш номер в гостинице? Коды доступа?!
Через минуту ее уже не было в камере.

IV

Кормили в следственном изоляторе на удивление сносно. Обед, принесенный знакомым охранником, состоял из горохового супа с чесноком, кус-куса с рыбой, кресс-салата и банки витаминизированного «энергочая». Все напитки, кроме дорогих сортов алкоголя, вудуны выпускали в самоуничтожающихся экологичных банках. Опустев, тара исчезала без следа, распавшись на нетоксичные компоненты.
Возможно, уроженцу Китты обед показался бы грубым, а турист-новичок грешил бы на плохую совместимость блюд. Но Лючано не привередничал. Здесь тебе, уважаемый бвана, не грибной ресторан «Л’Нага». Тряхнул стариной, срубил деньжат на легкой кукле — жри, что дают!
От берберы — огненно-острого соуса, способного взорвать солнце, — он благоразумно отказался. Хотелось дожить до суда. Охранник пожал плечами и съел берберу сам.
— Подследственный Борготта, на выход.
— На допрос?
После казуса с синьорой Вамбугу охранник проникся к заключенному уважением и снизошел до ответа:
— На прогулку. Руки за спину, вперед по коридору.
На Кемчуге его в «предвариловке» гулять не водили. Там была одна сплошная прогулка. Хоть по кругу, хоть по прямой, от берега к берегу. Адвокат озаботилась? Или на Китте порядки мягче?
«А Тумидусу особисты хвост накрутили. Актеришка-инорасец изнасиловал бронированную психику помпилианского гард-легата! Позор на всю Галактику…»
Тюремный коридор напоминал кишечник гигантской твари. Образец «скелетных» конструкций: кремнийорганическое сооружение выращивалось, как живой организм, а затем мумифицировалось по методике Бангве-Йо и использовалось в качестве здания. Правда, обычно не жилого.
— Стоять. Лицом к стене.
Воздух в трех шагах от них заколебался, поплыл зыбким маревом, которое быстро всосалось в стены.
— Вперед.
О судьбе неудачников, угодивших в ловушку страж-поля, не хотелось даже думать.
«Если бы история не выплыла наружу! Ну кто Тумидуса за язык тянул? Сейчас у него одна защита — нападение. А у меня? Какая у меня защита? Симпатичная вудуни? Лоа с когтями, чтоб его?..»
Ряд дверей с номерами напомнил классы в военно-космической школе. Страж-поле встречалось еще дважды. На подходах к каждому, в специальной нише, скучал дежурный, освобождая путь. Наконец дорогу преградила бронированная дверь. Здесь дежурили сразу двое. Тарталья оценил дверь: никакой металлокерамики или биопластов — старая добрая легиросталь. И механические замки.
«Наверное, и отсюда как-то бегут? Не может быть, чтоб не бежали…»
Караульные с интересом уставились на арестанта. Один принялся вертеть штурвал запорного механизма.
— Вожди тебя смотреть хотят, — буркнул любитель острых соусов, нарушая инструкцию: с заключенными в беседу не вступать. — Ты у нас знаменитость. Шестиглавый Диквиши, не меньше…
По глазам, отшвырнув прочь сумрак коридора, ударило безумное сияние. Тарталья успел забыть, как пылает голубой костер альфы Паука. Охранник что-то протянул ему: ослепленный, Лючано не сразу понял, что это.
Темные очки.
Дешевые, с минимумом регулировок, без дополнительных сервис-функций.
— Спасибо.
— Прогулка — час.
Тюремные дворы, как и задворки дешевых гостиниц, одинаковы во всех уголках Галактики. Захолустье окраин и роскошь метрополий — везде картина не меняется. Глухие стены в три человеческих роста. Вышки со стационар-парализаторами по углам. Парит в небе «голубь»-надзиратель. Ага, вот и местный колорит. Над стенами, вместо мерцания силовых заграждений, скользила прозрачная вуаль, скручивая воздух стеклистыми воронками. Словно морской змей-мимикрант обрел способность к полету — и теперь, завороженный, двигался без остановок по периметру.
От такого зрелища подступала тошнота.
Во дворе располагались турники, тренажеры, беговая дорожка, десяток скамеек и круглая площадка с П-образной стойкой для игры в «гамбо». Площадка сейчас пустовала, зато большинство тренажеров и скамеек было занято людьми.
Заключенными.
Кое-кто «качался», иные дымили сигарами-самокрутками или жевали бетель. Двое карликов гуляли между турниками, разговаривая на птичьем языке. Жилистый вудун в шортах и соломенной шляпе отстукивал на бонгах сложный ритм, время от времени крича от удовольствия.
Все во дворе были чернокожими.
За исключением единственной белой вороны.
«Как бы не вляпаться. — Тарталья чувствовал себя неуютно под градом любопытных взглядов, косых и откровенных, — Если всплывет, что я мотал срок в режиме сотрудничества…»
Стараясь выглядеть безразличным, он вступил на беговую дорожку и побежал трусцой, разминая ноги. Первым напрашиваться на знакомство ни к чему. Захотят — подойдут. Это в камере новичок обязан приветствовать коренных сидельцев, назвать кличку, «вломленную» статью…
Двор — другое дело.
Он пробежал два круга, когда ритм барабанов изменился. В нем возникла некая тонкая структура. Пять-шесть огромных сердец забились одновременно, но при этом каждое запаздывало на малую долю такта, эхом вторя предыдущему. Все вместе, эти сердца вытворяли такое, что твой собственный «мотор» начинал выпрыгивать из груди, словно к нему подключился мощный толкач-брамайн. Устоять на месте не представлялось возможным.
Никто, кстати, и не пытался устоять.
Возле барабанщика образовался круг — подвижное толпище, куда спешили влиться остальные. Сойдя с дорожки, Тарталья с завистью наблюдал, как двигаются знаменитые своей невероятной пластикой вудуны. Создавалось впечатление, что внутри танцоров целый микрокосм вторит ритму бонгов, кровь бьется упругими толчками, заставляя тело выкидывать безумные коленца.
Если бы ему сказали, что тела заключенных вообще лишены костей, он бы поверил. Так могли бы плясать змеи, приняв человеческий облик. Или пантеры. Или модификанты высших степеней сложности. Удивительное сочетание: плавность и стремительность, резкость и мягкость, расслабленность и сила, гармония и ритм — внешний и внутренний…
И лица! Лица свободных людей! Не важно, что вокруг — стены и вышки с охраной, что в тюремном дворе гуляют не поэты и художники, а воры и убийцы, что скоро прогулка закончится, арестантов загонят в камеры…
Сейчас эти люди были свободны.
Здесь, в тюрьме.
Невропасты им были нужны не больше, чем биопротез — здоровому человеку.
Последним к танцорам, бросив силовой тренажер, присоединился татуированный качок. Лючано огляделся и понял, что остался один. На него никто не смотрел. Тем не менее он ощущал давление чужих ожиданий.
Приглашение? Приказ? Проверка?
Намек?
Миг колебаний, и Лючано Борготта вошел в круг.
«Без комплексов, малыш, — подсказал издалека маэстро Карл. — Глупо задумываться, как ты выглядишь рядом с вудунами, для которых ритм — родная стихия, как вода для дельфина. Задумываться вообще глупо. Раз задумался, два, глядишь, и пропал. Иди, не сочиняй кучу проблем…»
Барабаны толкали в грудь. Кидались под ноги. Прыгали на плечах, норовя взобраться на голову. На долю секунды Лючано ощутил себя куклой. Марионеткой, которую ведет умелый и доброжелательный невропаст, цокая языком в ритме бонгов. Не противься, дурачок! Пусть маэстро делает свое дело. Исподволь, незаметно, так, чтобы у куклы возникла уверенность: она движется сама. Во время обучения ты ведь не раз позволял старшим коллегам вести себя, верно?
Позволь еще разок.
Танец растворял в себе, в единстве пляшущей толпы. Во внезапной общности, где каждый, оставаясь личностью, являлся частью чего-то большего, сверхорганизма, пульсирующего от банальной, вечной радости существования. На Лючано снизошло чувство покоя. Контракты, перелеты, клиенты, заботы о труппе, гонорары, дрязги, рутина, надутый помпилианец, предстоящий суд, срок заключения — все это осталось вне танца. И не волновало свободного человека.
Подернулось дымкой.
Отошло в область нереального или как минимум несущественного.
Впервые за много лет Тарталье было хорошо. Просто хорошо. Он прыгал и размахивал руками, ни о чем более не заботясь. Чужак? Белая ворона? Одетый на нудистском пляже, голый на официальном приеме? — он был своим среди своих! Ритм царил на периферии сознания, барабанщик жонглировал синкопами, форшлагами и триолями; с какого-то момента Лючано танцевал, сидя на скамейке, в окружении улыбок, ослепительно белых на космической черноте лиц. Он танцевал, не двигаясь, а один из давешних карликов делал ему татуировку. Не пижонские «мобили», как у потного качка, который, кстати, тоже стоял рядом, — о нет, настоящую татуировку бывалых сидельцев, мастера которой наперечет по всей Галактике, не хуже сертифицированных эмпатов или изготовителей марионеток, как тетушка Фелиция…
Он так и сказал мастеру, и остальным, кажется, сказал, на своем родном языке, как говорили в Рокка-Мьянме, но его чудесно поняли, загудели с одобрением, а карлик-мастер кивнул, выставляя наборный рисунок из игл в полированной деревянной матрице со множеством отверстий. Никаких лазерных «жгучек», безигольных инжекторов, типовых «колачей» — ручная работа!
Да, согласился Лючано, я понимаю.
Ну и хорошо, кивнул карлик, а меня зовут Папа Лусэро. Сморщилось обветренное личико, рука, похожая на руку ребенка, пригладила седые курчавые волосы. Глаза крошечного мастера прятались за очками с очень темными стеклами. Татуировок на самом Папе Лусэро не было, зато шрамов… Лючано едва удержался, чтобы не присвистнуть. Шрамы на груди и животе вудуна образовывали сложную композицию, куда умело вписывались ритуальные надрезы и несомненные боевые отметины. Из одежды на карлике имелись черные шелковые брюки и кожаные сандалии.
Один из немногих во дворе, Лусэро носил обувь.
Последняя игла встала на место, завершив картину. Узловатые пальцы Папы Лусэро нашарили на резном подносе кисточку. Складывалось впечатление, что карлик работает на ощупь: он не смотрел на то, что берет, что делают его пальцы.
Да он слепой!
Ага, ухмыльнулся карлик, я слепой. Кисточка нырнула в баночку с черной краской, любовно прошлась по иглам.
Молодой парень с серебряным кольцом в носу заторопился принять использованную кисть из рук Лусэро. Карлик взял другую кисточку: настал черед красного цвета.
Потерпи, молча сказал он.
Потерплю, согласился Тарталья.

…Когда удар гонга возвестил окончание прогулки, барабаны еще стучали в голове Лючано, постепенно угасая. Зато жгучая боль в плече, над которым потрудился Папа Лусэро, гаснуть не торопилась. Наверное, дело в сером порошке — отсыпав щепоть из ладанки, висевшей у него на шее, карлик втер порошок в свежее «колево».
Лючано возвращался обратно в камеру голый по пояс, с мятой рубашкой в руке. Взгляды охранников на входе скользнули по его татуировке; вудуны словно по команде поперхнулись, закашлялись, булькая горлом. Глаза их явственно полезли на лоб.
Идя по коридору, Тарталья не удержался: оглянулся, нарушив тюремные правила.
Охрана смотрела ему вслед, забыв запереть дверь.
Только сейчас он сообразил, что идет один. Знакомый тюремщик, любитель острых соусов, встретил его позже, около первого страж-поля. Лючано не знал, что это должно означать.

V

БВАНА ТОРГОВАЛСЯ, КАК ЛЕВ! 
Эксклюзивное интервью частного извозчика Нобуно Г’Ханги 3-му планетарному каналу новостей.
«Я — старый хитрец, — сказал Г’Ханга нашему корреспонденту. — Много лет я развожу гостей Китты от космопорта во все уголки Хунгакампы, даже в те, куда гостям лучше не соваться. Но когда я впервые увидел бвану, который сейчас сидит в тюрьме… О-о, я сразу понял: это необыкновенный человек. Я обратился за советом к мпунгу своей бабушки, живущей в большой морской раковине, и мудрая бабушка предупредила меня…»

ДУЭЛЬ: ДИРЕКТОР ТЕАТРА ПРОТИВ ЛЕГАТА ВКС ПОМПИЛИИ 
(информ-агентство «Шанго», криминальная хроника)
— На наши вопросы любезно согласился ответить доктор психокриминалистики, виктимолог Мишель Раволе. Итак, Мишель, первый вопрос: что такое виктимология?
— Виктимология — учение о жертве преступления. Оно предусматривает комплексное изучение потерпевшего во всех его проявлениях. Исследованию подвергается сам потерпевший, его связь с преступником, способность человека в силу ряда духовных и физических качеств становиться объектом для преступных посягательств…
— Спасибо, Мишель, достаточно. Что вы как специалист можете сказать о случившейся сенсации?
— До сих пор пси-насилие над представителем расы, к которой принадлежит гвардейский офицер Тумидус, считалось возможным лишь во внутрирасовых конфликтах. Психика помпилианцев представляет из себя сложный симбиотический комплекс, включающий ряд односторонних, малоизученных каналов, связывающих хозяина с его рабами. Даже для опытного и агрессивного телепата…
— Скажите, что бы вы сделали в первую очередь, получив возможность изучить феномен Лючано Борготты в вашей лаборатории на Тарусе-И?
— В первую очередь я пожал бы руку этому замечательному человеку…

ТЕРРОР — ОРУЖИЕ СВОБОДЫ! 
«Лидер террористической организации „Кадиемпембе“, падре-маэстро Асуа Лулаби берет на себя ответственность за противоправные действия Лючано Борготты. Согласно заявлению Лулаби, он принудил Лоа директора театра, гастролирующего в Хунгакампе, к выполнению диверсионного задания в знак протеста против размещения на Китте Помпилианских военных баз…»

«ВЕРТЕП» ПРОИЗВОДИТ ФУРОР 
«Успех театра контактной имперсонации „Вертеп“ не случаен, говорит арт-консультант Думба-на-Квило. Резкий взлет популярности театра лежит не в области высокого искусства — он спровоцирован шумихой вокруг „дела Борготты“, руководителя коллектива.
Все, кто имел зуб на высокомерных граждан Помпилии, считают своим долгом прибегнуть к услугам „Вертепа“. Вчерашнее шоу на вилле Фердинанда Д’Алиньи, вице-губернатора Малой Сагары, едва не превратилось в демарш против имперской экспансии рабовладельцев…»

МЭТР БОРГОТТА НЕВИНОВЕН! — УТВЕРЖДАЕТ БАНКИР ЛУКА ШАРМАЛЬ… 

ГРАФ МАЛЬЦОВ ПРОДОЛЖАЕТ ХРАНИТЬ МОЛЧАНИЕ… 

ЗАЯВЛЕНИЕ ШТАБА ВКС ПОМПИЛИИ НА КИТТЕ: 
«Это частное дело легата Тумидуса…»

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(двадцать лет тому назад)

У каждого свой свет и своя тьма. Но как только они начинают именоваться с заглавной буквы (или за них это делают фанатики) — Свет и Тьма, Добро и Зло становятся неотличимы друг от друга ни по методам, ни по облику. Я хотел бы никогда не встречаться с ними, когда они в этом жутком обличье. 
Мы связаны нитями. Для одного это паутина, для другого — шерсть маминого свитера, для третьего — нити марионетки, а для четвертого — струны арфы. Потому что смысл — не в ответах, а в вопросах. Во всяком случае, мне так кажется. 
Почему я не родился философом? 
Почему я стал Тартальей? 
Риторические вопросы — удел неудачников. 

— Соглашайся, — сказал Гишер.
Маленький и седой, он клевал носом, словно вот-вот задремлет.
Песок был тонкого помола. Небо было ослепительной голубизны. Солнце было ласковей пальцев массажиста. Чирикали какие-то птички. Летали какие-то насекомые. На взгорье, под хинным деревом, какие-то люди играли в «дали-дали». Они жевали жвачку из листьев бетеля, ореха арековой пальмы и гашеной извести, время от времени плюясь. По форме выплюнутой жвачки и расстоянию от плевка до плевка делались выводы о старшинстве игроков.
Выводы сопровождались криками и потасовками.
Гишер проследил за взглядом собеседника и хихикнул.
— Курорт, — сказал он.
Курорт, как успел выяснить Лючано, назывался тюрьмой Мей-Гиле.
За неделю предварительного заключения он много чего успел выяснить. Песок раскалялся днем и жег пятки не хуже адской сковороды. Ночью песок остывал до приемлемой температуры, но спать на нем не рекомендовалось — к утру начиналась «песчанка», болезненная сыпь по всему телу. Голубое небо в мгновение ока становилось буро-лиловым, рычало и опрокидывало тебе на голову бочку ливня. Насекомые, на здешнем наречии — «гы», больно жалили зевак и норовили отложить личинки тебе под кожу. Птички кушали насекомых, за что их стоило бы поблагодарить. Увы, к вечеру чириканье пернатых сволочей превращалось в оглушительную какофонию. Шум нарастал к полуночи и не стихал до рассвета. Через неравномерные промежутки времени он прерывался тишиной, полной мучительного ожидания.
Птички, кажется, не имели привычки спать.
Вместе с ними не спал Лючано.
Голова раскалывалась от боли.
— А я говорю, соглашайся. — Гишер смежил веки, морщинистые, как у черепахи. Он даже не заметил, что собеседник ему ничего не возразил, или сделал вид, что не заметил. — Лучший вариант тебе предложат разве что в раю. Сам Махал Макакаако снизойдет и предложит. И толстую жену в придачу.
— Оставь меня в покое. Вместе со своим Макакой.
— Не искажай имени творца. Это грех. И не вздумай бежать. Ты слишком молод для плохой смерти. Махал Макакаако не приветствует в небесном дворце тех, кто умер, как идиот.
— Шел бы ты отсюда. С творцом и дворцом.
— Дружок, «шестерня» — за счастье. Будешь пай-мальчиком, выйдешь раньше.
— Я ни в чем не виноват.

Молодой невропаст повторял это, наверное, сотни раз. Он давал показания следователю, отвечал на расспросы собратьев по несчастью, встречался с адвокатом, человеком скучным и медлительным, смотрел ночами в звездное небо, все время утверждая, крича, доказывая непонятно кому:
«Я не виноват!»
Когда прилетел маэстро Карл, за взятку добившись встречи с подследственным вне графика, Лючано и ему сказал с первой минуты:
— Я не виноват.
— Знаю, — ответил маэстро Карл. — Не кричи.
Лысина маэстро блестела от пота, а между бровями залегла тугая, незнакомая складка.
— Малыш, я верю тебе. Ты ни в чем не виноват. Но сукин сын Хомец дал показания под присягой. И подписал протокол. Он якобы видел тебя, когда ты, крадучись, выходил из шатра Катулла и что-то нес в руках. Двое людей из команды Хомеца тоже дали показания. Я не в курсе подробностей, но полагаю, ничего хорошего они не сказали. И на портмоне есть твои отпечатки пальцев.
Лючано возмутился:
— Ложь! От начала до конца!
— Рабыня тоже дала эрзац-показания. Ты ее принудил и изнасиловал. Специально, чтобы досадить Катуллу, которого невзлюбил с первых минут знакомства.
— Рабы помпилианцев не могут свидетельствовать! Они говорят с хозяйского голоса!
— Разумеется. Но это Кемчуга. Здесь не склонны долго выяснять, что да как. Судьбу местных преступников решает совет племени или вождь. Судит, выносит приговор и приводит его в исполнение, с перцем, травами и саговой кашей. Разнообразием приговоры не отличаются.
— Неправда, — мрачно сострил Лючано, чувствуя, как в кишках ползает кто-то холодный и скользкий. — Иногда вместо саговой каши используются клубни ямса и съедобные личинки. В «предвариловке» меня научили выколупывать их из стволов деревьев. Деликатес, скажу прямо.
Маэстро озабоченно наклонился вперед.
— Надеюсь, ты в своем уме? Ты что, собираешься отдаться правосудию каннибалов? Вождь Ралинавут, если верить адвокату, первым подал заявку. Когда тебя казнят, он хотел бы съесть твою печень. Или не печень, я уже не помню.
— Я — полноправный гражданин! Меня должен судить суд присяжных!
— Замечательно. Присяжных для судебных разбирательств по таким делам, как твое, они вербуют из пассажиров. В космопорте, во время задержек рейсов.
Карл Эмерих скорчил мерзкую рожу и запел на манер информателлы:
— Старт круиз-яхты «Лукреция» откладывается на двое суток в связи с зачисткой трассы. Пассажиров «Лукреции» просим немедленно зайти в здание прокуратуры, второй этаж, зал для заседаний. Отказ будет расценен как неуважение к властям. Приносим извинения за доставленные неудобства.
— Не может быть!
— Может. Законодательство Кемчуги это позволяет. Ты даже не представляешь, малыш, как много себе позволяет здешнее законодательство, гори оно огнем!..
— Присяжные — инопланетники, застрявшие на Кемчуге?
— Да. Туристы, дельцы, транзитники. Бродяги, наконец. Торопясь улететь побыстрее, они засудят родную мать, не вникая в обстоятельства. Дело обстоит скверно, малыш.
— Мерзавец Гарсиа лжет! Я не заходил в шатер Катулла! Любой пси-сканер на суде обнаружит его ложь…
— Да, — кивнул маэстро Карл. — Обнаружит и обличит. Но сканеров мало. Редкая, знаешь ли, профессия. Услуги телепата на суде очень дорого стоят. Его надо вызывать из другого сектора Галактики, оплачивать перелет в оба конца, питание, комфорт… Это все помимо гонорара. А своего сканера на Кемчуге нет. Они работают по старинке: свидетельские показания под присягой. Или под пытками. Их устраивает.
Он помолчал, вытер лысину платком и добавил:
— Катулл здесь известный человек. А торговля рабами — главная статья экспорта. Если судье придется выбирать между крупным закупщиком «живого мяса» и никому не известным невропастом театра «Filando»… Как ты думаешь, кого выберет судья?
— Я ни в чем не виноват… — безнадежно сказал Лючано, отворачиваясь.
— Знаю. И судья не виноват. Такова жизнь, малыш. Она дергает за нити, а мы танцуем. Если победить нельзя, надо договариваться.
И маэстро ушел договариваться.
А Лючано Борготта остался в Мей-Гиле, на островке предварительного заключения. Вся тюрьма представляла из себя кучу мелких островков, отделенных друг от друга узкими проливами. Сперва молодой невропаст удивлялся этой видимой свободе. Кинься в воду и плыви — от острова к острову, от одного клочка суши к другому, пока не окажешься на Ивликене, где космопорт, свобода…
Потом он узнал, что делают с купальщиками стайки рыбешек «боро-оборо». Понял, что видимая свобода и видимость свободы — две разные категории.
И раздумал бежать.

— Отлично, — кивнул Гишер, когда Лючано поделился с ним своими умозаключениями. — Ты делаешь успехи. А теперь расскажи мне, как ты вчера побил Толстого Уву. Ты ведь побил его, да? За что?
Гишер, добродушный старичок с вечно сонными, чуть опухшими глазками, не был заключенным. Он приходил и уходил, когда вздумается. Кроме юбки, он носил кожаный передник, на котором красовался знак особых служб Мей-Гиле: паук держит в лапах муху. Но Гишер не был и охранником. Здешняя охрана набиралась из людей молодых, полных сил и нерастраченной энергии. Здоровенные лоботрясы, охранники шлялись между островками тюрьмы, для порядку поколачивая «сидельцев» дубинами. Другого способа наведения порядка они не знали.
Поясные излучатели охраны что-то делали с водой, отчего тюремщики ходили через проливы, словно обув десант-боты на воздушной подушке. У Гишера имелся точно такой же излучатель. Прогуливаясь, Гишер часто захаживал на «предвариловку». Чаще, чем на остальные островки. Но до вчерашней драки с Толстым Ува он не проявлял к Лючано ни капли интереса.
— Он меня обижал, твой Ува.
Лишь произнеся это, Лючано почувствовал, как смешно и нелепо звучат его слова. Маленький внук жалуется дедушке на обидчика. Сейчас дедушка пожалеет, погладит по головке, защитит, пойдет к родителям драчуна и потребует наказать негодяя…
«Я слишком молод для Мей-Гиле. Молод и глуп».
Мысль была кривой и острой, с зазубринами, как рыбацкий нож.
— Естественно, — согласился Гишер, почесав дряблый животик. Личико его сморщилось от удовольствия, напомнив печеный плод манго. — Толстый Ува, насколько я знаю, всегда обижает новичков. А когда его переведут на остров Хаэмуба, где сидят рецидивисты, «ястребы» и «вольные гуляки», то вожди-сидельцы Хаэмубы станут обижать Толстого Уву. Ты не сказал мне ничего нового, дружок. А я хочу знать, как ты побил Уву.

Если бы мог, Лючано не побил бы, а убил жирного паскудника. С первых дней заключения Толстый Ува не давал ему прохода. Отгонял от баков с похлебкой, плевал в еду, толкал в воду, чтобы проверить, кто быстрее: молодой невропаст или рыбки «боро-оборо». Предлагал сыграть в «камешки» на пальцы. На шее Увы висело ожерелье из выигранных пальцев, засушенных особым образом. Когда Лючано отказался, Ува публично назвал его трусом, сопляком, охвостьем шакала — и рассказал, что делают с такими «пусонгами» могучие храбрецы.
На следующий день могучий храбрец Ува решил воплотить рассказ в жизнь.
Для начала он «замесил тесто». Лючано сопротивлялся, как умел, но в последний раз он дрался дома, на Борго, двадцать лет тому назад. Дальнейшая жизнь рядом с маэстро Карлом не способствовала развитию бойцовских качеств. Вскоре, лежа на земле, булькая кровью, текущей изо рта и разбитого носа, молодой невропаст смотрел, как Толстый Ува исполняет вокруг него танец победителя.
Очень болела голова.
Мало-помалу боль складывалась в слова: страшные, ледяные.
Слова подсказывали, что делать.
— Ты согласен, чтобы я с тобой дрался? — спросил Лючано.
Продолжая танцевать, Ува расхохотался.
— Согласен, пусонг. Дерись!
— Я не расслышал. Ты даешь согласие, чтобы я помог тебе драться со мной?
Удар ногой чуть не сломал ему ребра. Он корчился на песке, ожидая, пока снова научится дышать. Вокруг собрались обитатели «предвариловки». Они смеялись и делали ставки, на какой минуте Ува приступит к главному делу.
— Оглох? Говорю ж: согласен. Ты станешь бить меня мягким задом? Или пугать, падая на колени? Дерись, обезьяна! — моя кровь еще не закипела…
— И в третий… раз… спрашиваю… — Голос отказывал, приходилось шептать. — Ты… согласен?..
— Да! Тридцать раз да! Сейчас ты разозлил меня по-настоящему…
Толстый Ува прыгнул, норовя всем весом обрушиться на Лючано, который чудом сумел в эту минуту подняться на четвереньки. Но третье согласие было дано, да еще в присутствии свидетелей. Молодой невропаст не знал, каким злым гением придумано это ограничение, отчего он способен работать куклу лишь после троицы подтверждений добровольного согласия…
Он не знал. Не мог знать.
Но пучки основных нитей Увы сделались ему доступны.
И Лючано Борготта дернул что есть мочи.
Ува промахнулся. Прыжок унес его дальше, чем следовало. Толстяк рухнул на песок плашмя, разбив себе лоб и ссадив щеку. А когда попытался вскочить, то нога подломилась, и Ува снова упал. Рот раскрылся для яростного рева.
— Я — гнусный шакал!
«Это не я. Это маэстро Карл».
— Я — пусонг и сын пусонга!
«Маэстро держит пучок вербала. Я — пучок моторика. И все в порядке».
Сегодня был день рождения Тартальи, Злодея, Человека-без-Сердца.
Кровь текла со лба Увы, заливая ему глаза. Свидетели драки остолбенели, слыша, как грозный забияка выкрикивает оскорбительные слова в собственный адрес — теряя лицо, ставя себя в зависимое положение, опускаясь «ниже дна». Признание такого рода лишало сидельца статуса, достойного уважения.
Никто, кроме Лючано, не знал, что Ува уже однажды произносил позорящие его фразы. Раньше, в других местах, перед другими людьми. Эти слова лежали на дне памяти Толстого Увы, заваленные разным хламом. Невропасту было нетрудно их достать, отряхнуть от пыли и выставить на всеобщее обозрение.
Так поступает опытный старьевщик, дорвавшись до кучи барахла.
— Я — ориогорухо! Вредный ориогорухо!
Это был конец. Подбрасывая «на язык» кукле реплику, вытащенную из глубины кукольных воспоминаний, Лючано не знал, кто такой ориогорухо. Но после вопля Увы сразу трое сидельцев подошли к нему и начали избивать. Они трудились спокойно, размеренно, без намека на пощаду. Потом Уву отволокли в кустарник, красивый кустарник с желтой, красной и зеленой листвой, откуда вскоре раздались истошные вопли толстяка.
Невропасту больше не требовалось ничего делать. Ни в тот день, ни завтра.
Его статус поднялся на небывалую высоту.

— Что значит «ориогорухо»? — спросил он у Гишера. Гишер с удовольствием засмеялся.
— Оборотень. Мерзкая тварь. Его ноги оканчиваются свиными копытцами, а уши свисают до земли. Ушами ориогорухо укрывается вместо одеяла. Во рту — кривые клыки, на голове растет шиполист и ползучий тимьян. На преступном жаргоне Кемчуги «ориогорухо» — тот, гаже которого не бывает. Ты доволен, дружок?
— Я доволен, — ответил Лючано.
— Я вижу, ты не так прост, как кажешься. Ты не откроешь мне способ победы над Толстыми Увами? Я тоже хочу быть великим человеком.
— Отстань. Ничего я тебе не скажу.
— Хорошо. Тогда давай сыграем в боль.
Лючано не понял. Он смотрел на Гишера, а Гишер безмятежно улыбался.
— В боль? Разве можно играть в боль?
— Можно, — кивнул Гишер.
Он протянул тощую руку, дернул собеседника за волосы, двумя пальцами слегка прищемил кончик носа и почесал, словно собаку, за ухом. Миг, и Лючано заорал благим матом: боль в голове усилилась в десять раз. К счастью, почти сразу все прошло.
— Сволочь! Подонок! Что ты делаешь?
— Играю в боль. Теперь твоя очередь. Если ты сделаешь мне больно, я принесу тебе кусок жареной свинины. С луком.
Лючано не знал, поможет ли в данном случае искусство невропаста. Он никогда не делал кукле больно. А проверить на практике не удалось, потому что хитрец Гишер помахал костлявым пальцем у него перед носом.
— Без этих твоих штучек, дружок. Согласен, не согласен… Королева Боль приходит без разрешения. Перед ней открыты все двери.
— Сейчас я тресну тебя, старого гада, по башке. И будет тебе Королева Боль.
— Не треснешь, дружок. Ты заинтересован. Ты хочешь попробовать. Пробуй!
— Ты предлагаешь мне корчить рожи? — вдруг спросил Лючано.
Наградой ему был непонимающий, изумленный взгляд Гишера. Обычная дремотность спорхнула с лица старика. Вскоре он засмеялся. Так смеются, найдя клад.
— Ты собираешься играть, дружок? Я не намерен долго ждать. У тебя болит голова?
— Болит, — согласился Лючано.
Голова действительно снова начала гудеть.
— Собери боль в горсть. Словно воду. И плесни в меня.
Не понимая, что значит плеснуть, ненавидя старика за идиотские игры, ненавидя себя, неспособного отказаться, встать и уйти, Лючано сосредоточился на собственных ощущениях.
«Марионетка — это я. Боль в голове — вага марионетки. Простая, примитивная вага. При помощи ее нельзя управлять пучками вербала и моторика. Зато можно с легкостью спутать ведущие нити, нарушить внутренние связи…»
Это оказалось несложно. Во-первых, он работал с собой, а не с клиентом. Такая работа не нуждалась в чужом согласии на коррекцию. Во-вторых, Королева Боль не требовала от невропаста особой виртуозности. Она сама была разнообразной, как природа, причудливой, как судьба, и доступной, как шлюха.
Она вела в этом танце, и вела уверенно.
Исчезло «чувство пола». Земля под ногами сгинула, как если бы остров канул на дно океана или вознесся в небеса. Сейчас Лючано опять стал ребенком, и тетушка Фелиция учила его вести куклу, не теряя опорной плоскости. Невропаст, ведя марионетку, видит куклу в неудобных ракурсах и поэтому часто сажает ее на согнутые ноги либо поднимает слишком высоко, и тогда кукла повисает в воздухе.
Ребенок, невропаст, кукла, заключенный Мей-Гиле — он был всем сразу. Потому что Королева Боль — самый демократичный монарх в мире. Он заново учился водить; он заново учился ходить.
Лючано качнул странной вагой.
Лоб стянуло ледяной коркой.
Он задал коромыслу иной ритм колебаний.
В затылке булькнул кипяток.
Он натянул височные нити.
Раскаленный прут прожег виски.
Удовольствие от автокоррекции, похожее на самоудовлетворение.
В удовольствии, ядрышком в скорлупе — боль.
Я.
Боль.
Я.
Боль.
Мы.
Он потянулся и отдал вагу управления Гишеру. Чтобы старик тоже почувствовал это противоестественное, благодатное родство с Королевой Болью. Согласия не понадобилось — он не корректировал, не вмешивался, а делился. Так делятся радостью или сочувствием, в итоге не разделяя, а умножая сущность.
Много позже благодаря науке старика Лючано вспомнит свои действия: что он делал с Гишером, деля боль на двоих. Оказывается, тыкал пальцем под сердце, мял отвислую мочку уха, ладонью шлепнул по правой щеке. Как если бы, превратившись в тетушку Фелицию, решил при посредстве общих нитей срастить воедино две марионетки: назойливого Тарталью и болтуна Маккуса. Ишь ты, какие сложности! Нет, тогда он не вникал в тонкости, а, не задумываясь, отдал вагу. Просто отдал, и все.
Проще некуда.
Куда сложнее оказалось вывести Гишера из обморока.
— Соглашайся, — сказал Гишер.
Он почесал бакенбарды обеими руками и оглушительно чихнул.
— Соглашайся, дружок. Сам Махал Макакаако свел нас здесь. Если ты будешь по-прежнему упрямиться и доведешь дело до суда… Обвинитель от лица Катулла наверняка сошлется на поправку Джексона-Плиния. Ты в курсе, что это за поправка?
— Нет, — буркнул Лючано. — Какая-нибудь пакость?
— Согласно этой поправке, осужденный за преступление против помпилианца может быть передан в рабство пострадавшему гражданину Помпилии. На срок наказания, определенный судом, в порядке компенсации нанесенного ущерба. Существует ряд ограничений судебной формы рабства, но тем не менее… Короче, бросай артачиться и будь умницей. Тебе предложат шесть лет стандарт-режима в обмен на отказ от судебного заседания. Ты дашь согласие. А я позабочусь, чтобы тебя перевели в режим сотрудничества. Ко мне в подмастерья. Год за два, посуди сам. Отсидишь трешник и выйдешь. Если будешь стараться, еще полгода скостят. Верь мне, я на твоей стороне.
И он ушел по воде, отделявшей «предвариловку» от других островков Мей-Гиле.
Лючано смотрел, как он идет.
Гишер Добряк, старший экзекутор тюрьмы, слуга Королевы Боли.
В тот день Лючано не знал, что Гишер, почуяв родственный своему талант, тайком помог ему встать под знамена Королевы. Никто не способен сыграть в боль с первого раза, без содействия опытного мастера. Не помогай Гишер Добряк молодому невропасту, старик никогда не потерял бы сознание.
Что-что, а терпеть боль он умел.
Терпеть и дарить.

Глава пятая
Поздравляю, синьор директор!

I

— Обвинение вызывает свидетеля Тва Айомбу.
Это еще кто такой? Тарталья вгляделся в конец зала, где открылась высокая дверь, впуская свидетеля. Репортеры тоже развернулись в сторону вошедшего: волчья стая почуяла добычу. На жертву нацелились жадные хоботки инфопоглотителей, счетверенные раструбы широкополосных голокамер, параболические зеркала визоров прямого вещания. Гай Октавиан Тумидус настаивал на проведении закрытого заседания, но суд ему в этой просьбе отказал.
Зал был битком набит народом.
Разумеется, журналисты тут же заслонили человека, идущего по проходу. В итоге Лючано, сидя на скамье подсудимых, окруженной невидимым силовым полем, смог рассмотреть свидетеля, лишь когда тот занял отведенное ему место.
Ба! Да это же болтун-портье из «Макумбы».
«Плохо дело. Синьора Вамбугу предвидела такой вариант. Теперь ей придется попотеть, чтобы вернуть хотя бы завоеванные ранее позиции…»
— Клянетесь ли вы перед лицом Тьембла-Тьерра, Вершителя Правосудия, и великого Замби говорить только правду, одну правду и ничего, кроме правды?
— Клянусь! — торжественно возгласил портье, макнув палец в ритуальную краску.
Он начертил какой-то символ на присяжной доске, после чего, взяв медицинским пробником у себя капельку крови, нанес ее на доску в качестве финального заверения. Какаду на его плече молчал, затравленно озираясь по сторонам.
«Припугнул его хозяин, что ли? Или клюв заклеил?»
— Ваше имя?
— Тва Айомба.
— Где и кем вы работаете?
— Гостевой администратор в отеле «Макумба».
— Подсудимый после прилета на Китту остановился в «Макумбе»?
— Совершенно верно.
— Брат Айомба, вы не заметили странностей в поведении мэтра Борготты?
— Конечно, заметил! Много разных странностей!
— Каких именно?
— Он не захотел селиться в номера, которых не заказывал!
— Дур-рак… — тихо, но внятно добавил какаду.
Обвинитель Нганга — двухметровый великан, носивший пояс из бычьих хвостов и плюмаж из перьев страуса, — сделал вид, что не расслышал комментария птицы. На груди Нганги сверкал знак Возмездия: леопард прижимал лапой к земле насмерть перепуганного зайца.
— Что еще вы заметили?
Портье, чрезвычайно гордый участием в громком процессе, приосанился.
— Он мне очень странным показался! Как может инорасец изгнать чужого Лоа, если Лоа застрял?! Вы когда-нибудь такое видели? А я видел!
Демонстрируя искренность и волнение, Тва Айомба ударил себя кулаком в область сердца. Имплантат на его плече встрепенулся и начал чистить перья.
— С этого момента, пожалуйста, во всех подробностях…
Лючано слушал показания свидетеля вполуха. Что нового мог сообщить портье? Ничего. Тарталья разглядывал присяжных — людей, которым предстояло решить его судьбу. Хорошо, что присяжные — сплошь вудуны. Так сказала Фионина. На Китте не очень-то жалуют заносчивых помпилианцев. Если в доводах защиты возникнет слабина, следует давить на сочувствие, «отмывая» подсудимого до ангельской белизны. Иногда это помогает. Полностью вряд ли оправдают, но приговор смягчат. Были случаи.
— Протестую, ваша честь! Это не относится к сути дела.
— Протест отклоняется.
— Я и говорю: ладонью по груди — р-раз! Под ребро пальцем — два! А наш брат как заорет! От боли. Чужой Лоа из нашего брата и вылетел…
— Кого вы называете нашим братом?
— Вату Кваленгу, ученика бокора Матембеле. Он, конечно, растяпа, но брат…
Зал потрясенно загудел.
— Требую тишины!
Судейский молоток, отлитый из серебра, взлетел и со звоном ударил в гонг. Гул стих: судью уважали.
— Брат Нганга, продолжайте.
— То есть вы утверждаете, что подсудимый намеренно и целенаправленно причинил сильную боль ученику бокора Матембеле?
— Ну да! Иначе застрявшего Лоа не выгонишь.
— Вы точно уверены, что подсудимый не бил ученика бокора? Не использовал болевой шокер? Иное техническое приспособление?
— Уверен! Не бил он нашего брата. А шокер я бы увидел — его в ладонь не спрячешь.
— У обвинения больше нет вопросов к свидетелю.
— Защита?
— У защиты есть вопросы.
— Прошу вас.
Щекастый толстяк-судья благожелательно кивнул Фионине. Обруч из каучука, вплетенный в его волосы и смазанный благовонным жиром, блестел наподобие нимба. Однако Лючано было сейчас не до шуточек.
— Скажите, брат Айомба, подсудимый подошел к ученику бокора вплотную?
— Да.
— Он прикасался к ученику? Между ними был физический контакт?
— Да.
— Вам известно, с какой целью подсудимый подошел к ученику бокора?
— Протестую, ваша честь! Это не относится к сути дела.
— Протест отклоняется. Брат Айомба, отвечайте на вопрос защиты.
— Конечно, известно. Он хотел выгнать из нашего брата чужого Лоа.
— Бор-р-ргот-та! Хор-р-роший! Опр-р-равдать! — внезапно заорал какаду на плече портье.
И в подтверждение сказанного звонко щелкнул клювом.
На мгновение зал замер, а потом взорвался хохотом. Смеялись все, кроме обвинителя Нганги и легата Тумидуса, который сидел на месте истца. Судья смахнул слезу, пряча улыбку, взмахнул молотком.
— Тишина в зале! Брат Айомба, требую призвать к порядку вашего имплантата!
— Он больше не будет, ваша честь. Вот я тебе!..
Но попугай уже снова чистил клювом перья, помалкивая.
— Продолжайте, сестра Вамбугу.
— Выходит, подсудимый оказал помощь ученику бокора?
— Большую помощь! Если бы не баас Борготта…
— Благодарю вас, брат Айомба. У защиты больше нет вопросов.
Фионина Вамбугу повернулась к присяжным:
— Таким образом, мы выяснили, что в действиях моего подзащитного не содержалось злого умысла. Напротив, он по собственной инициативе пришел на помощь человеку иной расы. И фактически спас его, а также его пациента от обоюдного билонго, грозившего полным разрушением психики обоих.
— В данном случае мотивы подсудимого не важны, — вмешался обвинитель Нганга, потрясая жезлом с листовидным наконечником. — Важно, что он намеренно причинил человеку боль ментальным способом. Как и в случае с потерпевшим.
— Протестую! В случае с потерпевшим мой подзащитный причинил боль без умысла! А в случае с учеником бокора не было ментального контакта!
— Судя по показаниям свидетеля, обвиняемый обладает способностью причинять боль по своему желанию. И контролирует эту свою способность. Следовательно, можно утверждать…
— Брат Нганга, вы знакомы со спецификой работы невропастов?
— В общих чертах.
— Тогда вы легко увидите принципиальную разницу между случаем с учеником бокора и сеансом контактной имперсонации с баасом Тумидусом.
— Увы, сестра Вамбугу, я не вижу никакой принципиальной разницы между этими двумя случаями. Возможно, сам баас Борготта сможет прояснить ситуацию? Ваша честь, у меня вопрос к подсудимому.
— Прошу вас, брат Нганга.
Нганга повернулся к Лючано. Тот встал, чувствуя на себе косой взгляд помпилианца. На судебные заседания Тумидус являлся не в форме, но светло-кремовые рубашка с шортами смотрелись на гард-легате как мундир.
— Баас Борготта, вы в состоянии контролировать свою способность причинять людям боль?
— Физически — да. Ментально — нет. К моему глубочайшему сожалению.
— Сожаления оставьте при себе! Отвечайте только на вопросы.
На сей раз в голосе судьи не было и тени доброжелательности.
— Слушаюсь, ваша честь.
— Вы причинили боль ученику бокора Матембеле?
— Да.
— Вы причинили ему боль ментальным способом?
— Нет. То есть в некотором роде…
— Что значит «в некотором роде»?! Выражайтесь яснее!
— Вы позволите мне пояснить?
— Я слушаю.
«Сейчас главное — не сфальшивить. Правильно подать ответ. Сейчас ты — кукла и кукольник в одном лице…»
— Обычный невропаст в принципе не способен причинить боль клиенту. И я, несмотря на мой психический дефект, тоже не в силах этого сделать умышленно. Но бывают моменты, когда во время сеанса имперсонации я сам начинаю испытывать боль. Как правило, головную. В таком случае я ничего не могу с собой поделать: если не разорвать контакт, боль транслируется клиенту. В случае с гард-легатом Тумидусом я не имел права прервать связь — гард-легат не сумел бы без меня закончить речь. Я пытался удержать боль в себе, но у меня не получилось.
— Вы сами себе противоречите! В случае с…
— Простите, я еще не закончил. В случае с учеником бокора все было иначе. Я могу причинять боль целенаправленно — но только при непосредственном физическом контакте. Для этого мне необходимо совершить ряд определенных действий. Это мое умение не имеет отношения к искусству имперсонации. Если коротко: я могу целенаправленно причинить боль, когда прикасаюсь к человеку. При ментальном контакте я иногда причиняю боль без умысла, против моей воли.
— Вы закончили свои пояснения? Прекрасно. Уважаемый суд, братья присяжные! Способны ли вы поверить в сказанное этим человеком? Не возникает ли у вас законное подозрение, что все эти противоестественные ограничения придуманы обвиняемым, дабы обелить себя в глазах правосудия?
— Ваша честь, я протестую!
— Протест отклоняется. Продолжайте, брат Нганга.
— У меня, например, такое подозрение возникает. Как у всякого непредвзятого и здравомыслящего человека. Посему, ваша честь, я прошу разрешения на сеанс одержания в присутствии адвоката подсудимого. Для выяснения степени правдивости заявлений обвиняемого.
— Суд не возражает против сеанса одержания. Сегодняшнее заседание объявляется закрытым. Следующее заседание начнется завтра в одиннадцать часов утра.
Серебряный молоток ударил в гонг, подводя итог.

II

— Я хочу вас предупредить, брат Нганга. Лоа бааса Борготты не вполне обычен, мягко говоря. У вас могут возникнуть проблемы.
При Лючано адвокат и обвинитель говорили на унилингве. Даже вне зала суда. Простая вежливость? Профессиональная этика?
Он не знал.
Сейчас его вели в тюремный лазарет для осмотра перед одержанием. Впереди топал охранник, и топал, вне сомнений, нарочно. За ним шли, мило беседуя, адвокат с обвинителем и Лючано. Замыкал процессию второй охранник, шагов которого слышно не было.
— В чем кроется его необычность, сестра Вамбугу?
— Мой подзащитный — невропаст. С еще одной дополнительной, весьма специфической… способностью.
— Вы имеете в виду способность причинять боль?
— Именно. А теперь представьте, как эти два совершенно разных, взаимоисключающих качества могли отразиться на его Лоа. Включите на минутку воображение.
Нганга замедлил шаг. Могучие мускулы великана напряглись, словно на плечи упала тяжесть. Острым концом жезла он почесал себе затылок.
— Вы рекомендуете мне отказаться от одержания?
— Рекомендую. У меня уже есть печальный опыт.
— Я подумаю. Вначале подсудимый пройдет общий осмотр.
Лазарет производил впечатление жуткой эклектики. Новенький диагност-комплекс со скан-капсулой, шкафы с матовыми стеклами, кушетка. На стенах вперемежку с голосферными эмиторами и объемными диаграммами знаки, символы, семант-планшеты, маски, на полу — знакомые круги с узорами «веве» и четырехлучевой звездой, на столе — коврик джу-джу, специализированный терминал и штатив с небьющимися пробирками.
В смежном помещении ждали своего часа три восстановительных кокона.
Охрана осталась за дверью.
Из-за стола навстречу им поднялся улыбчивый доктор в цветастом халате и тюбетейке, похожий на копченую мумию.
— Снимите рубашку, — без церемоний скомандовал он Тарталье.
Лючано повиновался.
— Ложитесь на кушетку.
— Погодите! Что это у вас?
Голос Фионины дрогнул. Лючано стало не по себе. Неужто он подхватил какую-то заразу? Или паразита?
— Где?
— На правом плече.
Теперь на него в шесть глаз смотрели трое: адвокат, обвинитель и врач.
— А-а, это? Татуировка. Во время прогулки сделали. Нравится?

После памятной прогулки, вернувшись в камеру, Лючано внимательно изучил творение карлика-слепца. Черно-красный орнамент из сплетающихся змей — лиан? шнуров? — при длительном рассматривании начинал плыть перед глазами. Казалось, змеи шевелились, щекоча кожу и перетекая по кругу внутри узора.
В конце концов у Лючано затекла шея. Он надел рубашку и забыл о татуировке.
Опять он вспомнил о ней перед следующей прогулкой — и, повинуясь неосознанному импульсу, вышел в тюремный двор без рубашки. Карлика во дворе не оказалось, да и танцев не было, зато он разговорился с парой здешних сидельцев. Болтали о пустяках. Что нового на воле? — благо Тарталья недавно оттуда; нет ли в тебе, полубрат, примеси нашей крови? а в шестом-седьмом колене? тебя помпил небось в рабы клеймить хотел, а ты его в ответ приложил? нет? ну ладно… а евро… ну да, невропаст — это как?
Когда же Лючано, в свою очередь, поинтересовался, где Папа Лусэро, кольценосый парень ответил непонятно:
«Работать забрали. Гнид гонять».
Уточнять Тарталья не стал.

— Ну-ка, дайте взглянуть…
Вокруг татуировки собрался тройственный консилиум. Цоканье языком, изумленное хмыканье, возбужденные реплики на вудунском наречии — сейчас и адвокат, и обвинитель забыли об этике.
— Кто вам ее сделал?
— Карлик в шрамах.
— Папа Лусэро?!
— Да.
— Простите, доктор… Мы с сестрой Вамбугу выйдем на минутку.
Из коридора вскоре вернулась одна Фионина.
— Брат Нганга счел ваши объяснения вполне удовлетворительными и решил воздержаться от дополнительной экспертизы, — официальным тоном сообщила она Лючано. — Обвинение в умышленном причинении боли легату Тумидусу с вас будет снято.
И обернулась к доктору:
— В осмотре больше нет нужды. Извините за беспокойство.
Тарталья принялся надевать рубашку.
— Откуда такое неожиданное доверие к словам подсудимого? — буркнул он себе под нос.
Адвокат улыбнулась:
— Вы в курсе, кто такой Лусэро Шанвури?
— Нет. А кто он? Большая знаменитость?
— Он же антис! Один из двух киттянских антисов.
— Антис! Слепой карлик — антис?!
— Вряд ли слепота ему мешает, — пожала плечами синьора Вамбугу.
«Она права. Не мешает. Особенно когда исполин в боевом состоянии выходит в космос. Но… антис — в тюрьме?! Да ведь он способен при внезапном старте сровнять с землей и тюрьму, и весь курортный мегаполис в придачу!»
— Лусэро Шанвури отбывает наказание за злостное хулиганство. Увы, будучи пьян, он любит колотить своих жен и задираться с туристами. Антисы, как правило, законопослушны, но иногда на них находит. Два года стандарт-режима заменены судом на девять месяцев в режиме сотрудничества. При необходимости Папу Лусэро привлекают к работе по профилю.
Вудуни подмигнула Тарталье и добавила вполголоса:
— Считайте, вам улыбнулась удача, баас Борготта. Теперь вы под покровительством Н’куйя.

III

«Антис  (помпил. Antis ; также Нефил  (гематр.), Бахадур  (вехден.), Н’куйя  (вудун.), Велет  (брамайн.), Исполин  или Полоник  (старосузд.) и т. д.) — человек, от рождения наделенный способностью к переходу в измененное, расширенное состояние (по К. Челковцеву) и, как следствие, — к выходу в открытый космос без средств защиты и перемещению со сверхсветовыми скоростями без использования РПТ-маневров.
В измененном состоянии разум и тело антиса представляют собой единый энергетический сгусток огромной мощности. При этом особенности, характерные для расы, к которой принадлежит антис, сохраняются в полном объеме.
Краткая историческая справка.
Считается, что первые антисы возникли практически одновременно у всех рас энергетов, исключая помпилианцев, около 1200 стандартных лет назад, вскоре после открытия РПТ-маневра. Общество Любителей Мироведения связывает появление антисов с преодолением звездолетами светового барьера, но данная теория до сих пор не получила достаточного подтверждения.
В течение прошедших двенадцати столетий наблюдался медленный, но неуклонный рост числа антисов. Если при зарождении этого феномена, по разным данным, было зафиксировано не более 25 измененных, то в настоящее время их насчитывается 327. Гипотеза Бернарда О’Лири о том, что доля антисов среди рас энергетов остается постоянной, статистикой не подтверждена. […]
Социализация антисов затруднена: в детстве они часто бывают вспыльчивы, раздражительны, склонны к немотивированной агрессии. По этой причине в обитаемых секторах Галактики действуют особые службы по выявлению антисов в возрасте 5—7 лет. Выявленные дети воспитываются опытными педагогами по специальным методикам, облегчающим дальнейшую социализацию.
В итоге большинство антисов вырастают с сознанием своей ответственности перед человечеством. Периодические вспышки их антисоциальной активности носят локальный характер и имеют минимальные-последствия. […]»
Малая Галактическая Энциклопедия. Том 2

«Мы идем по канату, натянутому между двумя формами существования — физической, т. е. материальной, и энергетической, или лучевой. Если одна из опор каната исчезнет, канатоходец рухнет в бездну. Но, пройдя весь путь до конца, мы перестанем нуждаться в канате. Структура мозга изменится в принципе, и новый организм — человечество — выйдет за пределы планет без помощи устройств различного рода.
Антисы свой путь уже прошли».
Давид Мдичавури. «Дорога к звездам»

…И сразу, как с белой вершины нисходит лавина,
Великая мощь снизошла на чело исполина.
Утратил могучий герой человека подобье,
Сияя, как звезды, смотрели глаза исподлобья,
Душа воспылала от радости, буйной и гневной,
Мгновеньем казался ему перелет многодневный,
Он глянул — и стены столицы рассыпались прахом,
Он прянул — и люди упали, охвачены страхом…

Кирти Сагантара. «Сказание о Вайютхе» (часть XII, «Шалости юного велета»)

«Во время терминальной эры человечество полностью ответит на вопрос: „Зачем?“ — и сочтет за благо включить в действие второй закон термодинамики в атоме, то есть из корпускулярного вещества превратится в лучевое. Что такое лучевая эра космоса, мы ничего не знаем. Мы можем лишь строить догадки, базируясь на изучении единичных примеров случайных мутаций, далеко опередивших медлительный процесс эволюции. Я говорю об антисах».
Константин Челковцев, автор книги «Грезы о земле и небе», член-соревнователь Общества Любителей Мироведения

IV

— Таким образом, подсудимый, однозначно понимая, что его действия могут нанести клиенту психический и моральный ущерб, тем не менее влекомый жаждой наживы, согласился на сеанс контактной имперсонации. Тот факт, что клиент был устно предупрежден о возможных последствиях, не снимает с подсудимого ответственности. Согласно статьям 27 и 28-прим Уголовного кодекса Китты, подобные действия…
Присяжные внимательно слушали.
— …влекут за собой наказание в виде лишения свободы сроком от 3 до 12 лет, в зависимости от степени причиненного ущерба, с последующим запретом на любые ментальные воздействия на планетах, спутниках и искусственных космических объектах, принадлежащих расе Вудун. На основании вышеизложенного я, во имя Тьембла-Тьерра, Вершителя Правосудия, требую признать подсудимого виновным. Я закончил.
Нганга отвесил поклон, качнув плюмажем, и вернулся на свое место.
— Слово предоставляется защите.
Пока синьора Вамбугу выходила к барьеру, который отгораживал присяжных, Лючано бросил взгляд в зал. Там, в задних рядах, сидели его кукольники. Труппа, до сих пор не объявлявшаяся в суде, на финальное заседание пришла в полном составе. Судя по назойливому интересу репортеров, популярность «Вертепа» на Китте взлетела до небес.
Звезды!
Толком рассмотреть всех со скамьи подсудимых не удавалось. Анюта, кажется, плакала. Вот ведь дуреха! Степашка гладил ее по плечу, успокаивал. Молодец. А Никита набычился, сидит чернее тучи. Как бы морду Тумидусу бить не кинулся! С конопатого станется.
Много они, крепостные графа Мальцова, безропотные, безответные, от своего директора добра видели? А вот поди ж ты…
— Уважаемый суд, присяжные братья и сестры! Вы видели, как один за другим рушились бастионы обвинения. Диверсия против Помпилианской Империи, акт личной мести легату Тумидусу, коварный умысел… Остался последний рубеж, за который изо всех сил держится обвинение: противоправное ментальное воздействие. Да, буква Закона нарушена. Я и мой подзащитный этого не отрицаем. Но что важнее: буква Закона или его Дух, вечно живой и неподкупный Тьембла-Тьерра, Лоа Справедливости?! Подумайте, братья! — и найдите в себе гражданское мужество ответить.
Фионина наклонилась вперед, словно пытаясь заглянуть присяжным в душу.
— Справедливо ли осудить человека, который честно предупредил клиента о возможных негативных последствиях? Сей факт установлен следствием, и сам легат Тумидус его не отрицает. Брат Нганга говорил здесь о жажде наживы. Будь это так, будь Лючано Борготта личностью аморальной и меркантильной, как это пытается представить обвинение, — разве он не обезопасил бы себя первым делом? Достаточно было заранее внести в контракт соответствующий пункт и снять с себя всякую ответственность! Разве стал бы человек расчетливый и беспринципный полагаться лишь на благородство и честность своего клиента? И что получил он в ответ на свое прекраснодушие?
Звучный, проникновенный голос. Легкая дрожь — от наплыва чувств. Выверенность жестов — скупых, точных. Такая жестикуляция уравновешивает пафос речи. Иначе выйдет чересчур эмоционально. Замечательный адвокат — Фионина Вамбугу, майомберо фундаментальной одержимости, очень красивая женщина.
Тарталья аж заслушался.
Будь он на месте присяжных — вне сомнений, оправдал бы сам себя. А потом прослезился и вручил бы себе, как невинно пострадавшему от навета, нимб и крылья.
— Братья и сестры, вам предстоит принять нелегкое решение. В ваших руках — судьба человека, который в трудную минуту добровольно пришел на помощь, спас рассудок, а, возможно, и жизни двух других людей. Многие ли из сидящих в зале взяли бы на свои плечи эту тяжесть? Многие проявили бы в критический момент лучшие качества души?! Да, Лючано Борготта оступился. Но не по злому умыслу! Надо ли теперь ломать ему жизнь? Или лучше проявить милосердие и сострадание, как проявил их мой подзащитный — спасая Вату Кваленгу, ученика бокора Матембеле?
Заключительные слова упали гирьками на чашу весов.
— Решать вам. Я лишь прошу вас, во имя Тьембла-Тьерра, вынести оправдательный вердикт моему подзащитному. Я закончила.
«От „последнего слова“, пожалуй, стоит отказаться, — подумал Лючано. — Чтоб не портить впечатление от речи адвоката». Он прислушался к внутренним голосам. Маэстро Карл молчал. И Гишер Добряк молчал. И надежда тоже молчала.
Надежда молчала тише всех.
— Ваша честь, присяжные вынесли свой вердикт.
Пауза. Воздух в зале ощутимо загустел. Кисель ожидания.
— Виновен.
В кисель упала бомба. Гул, протесты, возгласы наслоились друг на друга. Никита, бледный как смерть — даже конопушки поблекли! — рвался вперед, желая вцепиться в глотку легату, судье, присяжным, всем сразу; на нем висели Степашка, Емеля, бутафор Васька… толстушка Оксана хлопотала над Анютой, отпаивая беднягу успокоительными каплями и рыдая в голос.
Почему-то Лючано видел только их — «Вертеп», кукольников.
Остальных — слышал.
— Позор!
— Несправедливо!
— Оправдать!
— Долой помпи…
Репортеры вертелись волчками, пытаясь заснять все и вся: присяжных, судей, Тарталью, адвоката, обвинителя Нгангу, вскочившего легата Тумидуса…
— Тихо! Тихо, я сказал! Сейчас начну удалять из зала!
Серебряный молоток ударил в гонг. Конференц-система разнесла звук по залу, многократно усилив. По мере того как замолкало разгневанное серебро, стихал и шум. Быть изгнанным никто не желал.
«Шоу должно продолжаться. Вернее, шоу еще не закончилось».
Он подозревал, что шоу едва началось. Дальше будет интереснее. Но лишь в одном случае: если смотреть со стороны. А когда тебя ведут на суровых нитках, и не туда, куда тебе хочется…
— Есть ли у потерпевшего какие-либо пожелания? Заявления?
Судья обращался непосредственно к гард-легату.
— Да, ваша честь. Заявление.
Тумидус бросил на Лючано короткий взгляд.
«Презрение? Торжество? Нет. Равнодушие. Так смотрят на вещь…»
— Я желаю воспользоваться поправкой Джексона-Плиния. Соответствующее заявление уже передано мной уважаемому суду. Прошу принять к рассмотрению.
Гард-легат не пойми зачем продемонстрировал судье персональный уником, с которого, видимо, и отправил заявление. Помпилианец был подчеркнуто вежлив, соблюдая все формальности. Он явно старался не дать ни малейшего повода для отказа.
— Ваше заявление получено и будет учтено. Суд удаляется на совещание.
До этого момента Тарталья по большому счету оставался спокоен. Ну, отсидим, сколько дадут, а дадут вряд ли много. Четверть скостят «за примерное поведение». Лучше бы, конечно, отделаться условным и высылкой с планеты, но тут уж как повезет. В конце концов, мы — рецидивисты, нам тюрьма — дом родной, станем с Папой Лусэро вприсядку танцевать…
Если бы не поправка Джексона-Плиния!
Рабство у истца на срок отбывания наказания.
В первый раз, на Кемчуге, работорговца Тита Гнея Катулла удалось обезоружить, лишив возможности прибегнуть к этой поправке. И вот на Китте прошлое догнало забывчивую жертву, ударив рикошетом. Лючано боялся даже представить, что сделает с ним злопамятный помпилианец, получив обидчика в свое полное распоряжение.

— Встать, суд идет!
Шорох, шепот, шелест одежды.
— Суд вынес приговор. Лючано Борготта, согласно статьям 27 и 28-прим Уголовного кодекса Китты, признан виновным в непредумышленном нанесении психического и морального ущерба в результате преступной неосторожности. Лючано Борготта приговаривается к трем годам лишения свободы с отбыванием наказания в рабстве у гард-легата военно-космических сил Помпилианской Империи Октавиана Тумидуса, согласно поправке Джексона-Плиния, по заявлению потерпевшего. Время пребывания подсудимого под следствием засчитывается в срок отбывания наказания. С настоящего момента Лючано Борготте пожизненно запрещены любые ментальные воздействия на планетах, спутниках и искусственных космических объектах, принадлежащих расе Вудун.
«Каково быть рабом, малыш?» — спросил издалека маэстро Карл.
«Скверно, — вместо Лючано ответил Гишер Добряк. — Но наш дружок об этом еще только догадывается».
Убирайтесь вон, сказал обоим Тарталья.
Я еще достаточно свободен, чтобы вытолкать вас взашей.

V

— Как же вы теперь, Тарталья? В рабстве?
Степашка ударил кулаком в ладонь.
— Оно ж во сто крат хуже, чем в крепости! Да еще у меднолобого!
Об этом посещении Лючано благодаря содействию адвоката договорился заранее. Ему был нужен именно Степан. Но отнюдь не для того, чтобы молодой невропаст, явившись в комнату для посетителей, изливал на экс-директора свое бурное сочувствие.
— Цыц! — рявкнул Тарталья знакомым тоном, обрывая поток соболезнований, — Ты мне что, душу травить пришел? Не за тем звал. Три года ерунда, раз — и пронеслись. Имей в виду: вернусь — с тебя первого спрошу.
— Почему с меня? — обиделся Степашка. — Я что, крайний?
— Потому что спрашивать буду с директора. С временного директора. Уяснил, Степан Осипович? Или повторить?
— Н-не… не надо…
Услышав, как грозный Тарталья впервые именует его по имени-отчеству, Степашка от неожиданности чуть дара речи не лишился.
— Что не надо?
— Повторять не надо. Я понял. Вы, значит, спросите…
Он сгорбился, будто собрался нырять в прорубь.
— Вы спросите, — твердо сказал новорожденный Степан Осипович, — я отвечу.
— И нечего на меня таращиться. Глаза на лоб вылезут. Кроме тебя, дружок, — Лючано поймал себя на интонациях Гишера Добряка, — больше некому.
— Да как можно? — вдруг спохватился Степашка, — Я ж в крепости!
— Уже нет. Со вчерашнего дня ты — свободный. Полноправный гражданин Сеченя. Моя адвокатша связалась с графом Мальцовым. Аркадий Викторович дал согласие и подписал твою вольную. Вот, смотри, если не веришь. Тут и вольная, и контракт.
Тарталья толкнул по столу к собеседнику плоский скрин-планшет, где хранилась документация по труппе. Нужный файл он заранее вывел на дисплей. Пять минут он с удовольствием наблюдал, как обалделый до полной невразумительности Степашка читает текст, потешно шевеля губами.
— Убедился?
Степашка поднял на Лючано безумный взгляд.
— Благодетель!
Он вскочил, рывком обогнул стол, бухнулся перед Тартальей на колени:
— Благодетель! Отец родной!
Парень схватил руку «отца» и принялся истово ее целовать.
— По гроб жизни!.. для вас!.. все, что прикажете…
В первый миг Тарталья растерялся. Затем попытался высвободить руку. Это удалось не сразу, Силенок молодому невропасту было не занимать.
— Не дури! Хватит! Ну, вставай, вставай… Я кому сказал?! Встать! Немедленно!
Окрик помог: на лицо Степана вернулось прежнее, знакомое выражение.
— Ты теперь свободный человек. В отличие от меня. Слышишь? Сво-бод-ный! Гражданин, в душу тебя насквозь! Значит, веди себя соответственно.
Шмыгая носом, Степашка вернулся на прежнее место.
— Вот так-то лучше. Садись. Платок есть? Рожу вытри. Соображать можешь?
— М-могу…
— Соберись. Директор в первую очередь головой думать должен. Раскисать будет некогда, привыкай. Контракт прочитал?
— Какой контракт?
— Твой контракт, с графом.
Лючано понял, что Степашка после вольной уже ничего толком не читал.
— Мой? С графом?!
— А ты как думал? Теперь ни я, ни его сиятельство тебе приказывать не можем. Заруби себе это на носу, как дважды два — четыре. Читай. Если что не так — говори, обсудим. Имеешь право и не подписывать, между прочим. Бросай театр к чертям и мотай на все четыре стороны.
— Как же я наших брошу? Они ж… — Маховики мыслей начали со скрипом проворачиваться в Степашкиной голове, набирая обороты. — Нет, я с «Вертепом» заодно… Раз надо, раз больше некому… Буду директором! Пока вы не вернетесь!
— О! — со значением поднял палец вверх Лючано. — Кажется, я в тебе не ошибся. Срок действия контракта видишь?
— …Три года, с правом досрочного расторжения по обоюдному согласию сторон, — прочел вслух Степан, отыскав нужный абзац, — Это на случай, если адвокатша вам срок скостит? Если вы раньше вернетесь?!
— Именно. Но ты на это особо не рассчитывай. Остальное смотри.
— Я смотрю. Только… Я, значит, теперь свободный, а вы? Вы, Тарталья?
«Неужто и впрямь так переживает? Успокаивать его… Меня б кто успокоил!»
На душе скребли кошки.
— Как у вас на Сечене говорят, Степан Осипович? «От тюрьмы да от сумы — не зарекайся»? Верно говорят. Ничего, — Лючано зло сощурился, и Степашка подался назад: до того хищным, незнакомым показался ему отставной директор, — легату мое рабство еще поперек горла встанет. Слышал, как суд приговор в узел завязал? Хороший узел, скользкий, для петли в самый раз…
Он с болезненным наслаждением вспомнил финал заседания.

Слова судьи капали расплавленным серебром.
— Лючано Борготта передается в рабство потерпевшему со следующими ограничениями: 
— запрещены умерщвление, членовредительство, нанесение телесных повреждений выше I степени, а также прочие действия (включая бездействие), влекущие за собой заболевания и расстройство жизнедеятельности организма осужденного; 
— запрещены ментальные и экстрасенсорные воздействия, способные привести к долговременным или необратимым расстройствам психики; 
— запрещены продажа, дарение или иная форма передачи осужденного в рабство третьим лицам; 
— по окончании срока наказания суд обязует Гая Октавиана Тумидуса освободить Лючано Борготту от рабства и за свой счет доставить на Китту для предъявления суду и прохождения медицинского освидетельствования. Состояние организма и психики Лючано Борготты по истечении срока наказания должно соответствовать их состоянию перед передачей осужденного Гаю Октавиану Тумидусу с поправкой на естественное старение организма; 
— в случае несоблюдения данного предписания суда Гай Октавиан Тумидус будет нести ответственность согласно Уголовному разделу Галактического кодекса, статья 214-прим. 
В принципе, выслушав сей перечень ограничений, гард-легат имел полное право забрать заявление обратно и предоставить заботы о Борготте пенитенциарной системе Китты, но Тумидус слушал молча, не перебивая. Лишь катал желваки на скулах и постепенно бледнел — от ненависти? от духоты, вопреки кондиционерам царившей в зале?
Судья выдержал паузу, давая истцу время подумать.
Бронзовая статуя осталась безмолвной.
— Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. — Толстяк-судья коснулся обруча в волосах. На пальцах остался священный жир, которым был смазан обруч. — Объявляю заседание суда закрытым.

— …дочитал. Вроде нормально. — Степан взял в руку маркер. — Подписывать тут?
— Уверен, что нормально?
— Вы ж его читали? Контракт?
— Читал.
— Значит, было б что не так — упредили бы.
— Эх, Степан, наивный ты человек. Нельзя людям на слово верить. Дрянь — люди. Я, когда с легатом договор подписывал, один-единственный пунктик поленился вставить… И где я теперь? — Тарталья похлопал себя по соответствующему месту, демонстрируя, где он теперь находится, — То-то! Вдруг у меня своя скрытая выгода есть?
Степашка заново пробежал глазами текст контракта. Внимательно посмотрел в лицо Лючано:
— Нету здесь вашей выгоды. И подвохов нету. Только, раз вы велели, я хоть тыщу раз подряд читать стану. Так и знайте.
И он уверенно расписался на планшете.
— Поздравляю, синьор директор.
Лючано без улыбки протянул парню руку. Не лобызать — пожать.

VI

— Осужденный Борготта, на выход.
Когда Лючано поднялся с койки, один из вошедших охранников продемонстрировал ему браслеты. А второй, любитель остренького, только руками развел: мол, сами знаем, что бежать не станешь. Но — по уставу положено. Тарталья кивнул, подставив руки. Положено — значит, положено, ничего не попишешь.
— Вперед.
Никаких личных вещей, кроме того, во что он был одет, Тарталье не полагалось. Да и одежку с обувью по прибытии на помпилианскую галеру, должно быть, отберут. Выдадут все хозяйское. У раба нет личных вещей. Даже собственная жизнь ему не принадлежит. Дерьмо из твоей задницы — и то собственность хозяина. Захочет — на хлеб намажет, захочет — тебя накормит.
Тюремный коридор Лючано изучил как линии на своей ладони. Этим путем его в течение двух недель ежедневно выводили к машине, увозя на очередное заседание в Темпль Правосудия. Этим же коридором он возвращался обратно.
Сегодня он шел здесь в последний раз.
Позади остался многочасовой медосмотр, скрупулезное занесение всех данных в архивы, опись оставляемого на хранение имущества, переоформление счета труппы на Степана Оселкова и прочие бюрократические процедуры. Впереди ждал Гай Октавиан Тумидус.
Хозяин.
Очки Лючано вручили перед дверью.
— Борготта!
— Вот он!
— Дамы и господа! Мы находимся в прямом эфире! На ваших глазах Лючано Борготту, проигравшего судебный процесс, уводят в рабство…
Снаружи толпились репортеры. Если бы не две шеренги хмурых полицейских, вся эта братия наверняка отбила бы Лючано у охраны, а после живьем разодрала несчастного на новости, цитаты и эксклюзивные интервью.
— Что вы чувствуете, отправляясь в рабство?
— Вы подали апелляцию?
— Ваше отношение к легату Тумидусу?
— Вы считаете приговор справедливым?
— «Вертеп» продолжит выступления?
Тарталья не отвечал. Конвоиры молчали. Полицейские оцепления держали строй, сдерживая натиск впавших в экстаз журналистов. Лючано подвели к броневику-всестихийнику, сверкавшему на солнце антилазерным покрытием, передав с рук на руки двум сержантам, которые ждали внутри.
В спину ударило:
— Держись, Тарталья! Китта с тобой!
— С то-бой! С то-бой!
«Не хватало еще стать поводом для погромов, — подумал Лючано, ощущая вселенскую усталость и упадок сил, — Тогда уж точно пожизненное влепят, или аннигилируют без суда и следствия…»
Под ногами тихо, но мощно загудел двигун. Едва ощутимый толчок. Броневик вывернул на трассу и, набирая скорость, понесся над самым покрытием. Тяжелый всестихийник шел ровно, чуть пружиня, словно весил сущие пустяки. На овальном иллюминаторе справа от Тартальи решетки не было — поляризованный стеклопакет по крепости не уступал иным сортам стали.
Снаружи мелькали пальмы у обочины: скучные и пыльные. За пальмами вереницей бежали одноэтажные домики предместий. «Непрестижный район. Виллы и бунгало начинаются ближе к океану…»
Очень захотелось увидеть океан.
Знать бы — почему?
Бритый наголо сержант перегнулся через спинку сиденья и молча снял с Лючано наручники. Явное нарушение режима перевозки заключенных, «Держись, Китта с тобой…» Перед развилкой двигун загудел на тон выше, броневик по крутой дуге взмыл вверх. Заложив вираж, машина взяла южнее. За иллюминатором возникла панорама Хунгакампы: здания сверкали в лучах альфы Паука, водную гладь бороздили прогулочные суда.
«Хотел увидеть океан? — спросил маэстро Карл. — Смотри на здоровье».
«Полегчало?» — без иронии спросил Гишер.
Смотрю, ответил Лючано. Полегчало.
Сержанты красотами родины, открывшимися с высоты, не интересовались. Их внимание привлекло нечто на экране заднего обзора. Курчавые головы полицейских заслоняли дисплей. Лючано сумел увидеть предмет сержантского интереса лишь в иллюминаторе, когда броневик сделал очередной поворот.
Ба! Да это же летучее корыто Г’Ханги!
На борту аэромоба находился «Вертеп» в полном составе. Вися на хвосте, колымага пигмея повторяла все маневры броневика, явно не собираясь отставать. При этом Г’Ханга четко соблюдал технический интервал, держась на безопасном удалении от всестихийника. Из-за поручней аэромоба Тарталье махали руками и что-то кричали, хотя слов, конечно же, не было слышно.
— Ваши? — Бритый сержант нарушил молчание.
— К сожалению, мои.
— Отбить вас надумали? — как от оскомины, скривился второй полицейский.
— Да вы что?! Они же не террористы. И не идиоты. Проводить решили небось…
Если насчет «террористов» Лючано был уверен на сто процентов, то насчет «идиотов» у него имелись некоторые сомнения. А ну как действительно крепостные графа Мальцова решили освободить любимого директора — после того, что им поведал Степашка?
Хотя нет, вряд ли.
Хитрец Г’Ханга в такую авантюру в жизни не ввязался бы.
— Не хотелось бы брать их за жабры…
— Они не замышляют ничего плохого!
— Надеюсь, что вы правы.
«Не дурите, братцы, — шептал про себя Лючано. — Не надо. Вы ж теперь звезды. Контрактов — на три года вперед, заказы со всей Галактики. Работайте и радуйтесь жизни! Хоть какая-то польза от того, что старый дурак шагает по граблям, словно по проспекту. Не повторяйте моих ошибок…»
«Вертеп» внял мысленным мольбам экс-директора, и перед космопортом аэромоб отстал. Тарталья вздохнул с облегчением.
Сержанты, кажется, тоже.
Броневик мягко опустился на площадку для спецтранспорта. Двигун смолк. Наручники на заключенного надевать не стали — вывели, усадили в ярко-оранжевый кар службы безопасности космопорта. За рулем ждал водитель в форме СБ. Пока они ехали к взлетному полю, следуя разметке, Лючано несколько раз оглядывался. Но если аэромоб Г’Ханги и обретался где-то неподалеку, то его скрывали, нависая над космопортом, грузовые и пассажирские терминалы.
Впереди росли громады кораблей. Кар миновал пару «гармошек», огромный, разделенный на сегменты, блестящий куб — звездолет гематров, плоский транспорт с Хлои. Наконец над головами вознесся раздвоенный нос помпилианской галеры.
«Не эту ли галеру ты видел в порту, когда вы прибыли на Китту? А, какая теперь разница?..»
Кар остановился возле галеры. Их ожидали. У трапа стояли двое рослых помпилианцев в комбинезонах технической службы. Лица техников ничего не выражали. В сторону прибывших они не смотрели: скучая, пялились в пространство перед собой, и все.
Легат Тумидус, как и в военной школе, счел ниже своего достоинства являться лично. Впрочем, теперь у него были для этого куда более веские основания.
— Это корабль «Этна»?
— Да.
— Осужденный Лючано Борготта для передачи в трехлетнее рабство гард-легату Тумидусу доставлен. Легат должен собственноручно заверить акт передачи.
Левый техник шагнул вперед. Он смерил Лючано взглядом, словно сопоставляя объект со снимком, хранящимся в памяти: совпадает ли?
— В присутствии гард-легата нет необходимости, сержант. Я — сервус-контролер I класса Марк Славий. Вот доверенность от Гая Октавиана Тумидуса на мое имя.
Оба сержанта придирчиво изучили доверенность и кивнули, соглашаясь. Сервус-контролер расписался в планшетке, после чего коротко бросил в адрес нового раба:
— Следуй за мной.
И Лючано стал подниматься по трапу, уходящему в чрево галеры. У самого входа в корабль он не выдержал — оглянулся. Над терминалами космопорта висело черное пятнышко. Аэромоб Г’Ханги. Впрочем, ему вполне могло и показаться. Альфа светила так ярко, что на глаза наворачивались слезы.
Темные очки и те не спасали.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(семнадцать лет тому назад)

Хотел прожить жизнь тихо. Не получилось. 
Хотел — счастливо. Тоже получилось не очень. 
Хотел одного, получил другое. 
Смотрю в зеркало, изумляясь тому, что вижу. 
Хотел — прожить. 
Не вышло. Пока еще живу. 
Пока еще хочу. 

Вехден кричал.
Лючано отошел на шаг назад и стал ожидать, пока Королева Боль отпустит на волю своего нового подданного. Гишер подхватил лихорадку, слег на неделю — и вся работа досталась Тарталье.
Младшему экзекутору тюрьмы Мей-Гиле.
Работать с вехденами, как и с любыми другими представителями рас энергетов, было сложно. Бесстрастность и чудовищная терпеливость брамайнов, способность гематров уходить мыслями в головоломные математические построения, отключаясь от всего. «Скрытый огонь» вехденов — прикосновений к нему следовало избегать, если не хочешь заполучить горячку. «Скользкие» ритмы вудунских организмов — сознательно меняя ритмический рисунок биопроцессов, вудуны мешали экзекутору настроиться в нужной мере.
Все это изматывало, требуя в каждом случае индивидуального подхода.
К счастью, львиная доля сидельцев была либо из местных аримов, которые благоразумно отвергли однообразное правосудие вождей, либо из невезучих гостей Кемчуги, варваров и техноложцев, вступивших в конфликт с законом.
— А-а…
Вехден замолчал и обмяк.
«Королева Боль справедлива, — всплыли в памяти слова Гишера Добряка. — Когда она уходит, она дарит минуты райского блаженства. Баш на баш. Не все монархи платят истинным счастьем за свой уход».
«Убирайся! — мысленно огрызнулся Лючано в ответ на нравоучения старого философа. — Пей отвары, потей, набирайся сил и отстань от меня со своими нравоучениями!» Не хватало еще, чтобы Гишер пошел по стопам маэстро Карла, со временем превратясь во второй внутренний голос — назойливый и на свободе во многом бесполезный.
До конца работы, по прикидкам Лючано, оставался час, не меньше.
Он вздохнул и повернулся к человеку в пыточном кресле.
Звали вехдена Фаруд Сагзи. Родился он, если верить пометке в личном деле, на Тире, одном из обитаемых миров в созвездии Дикого Жеребца, а тянул «двушку» за оскорбление действием, приведшее к тяжким последствиям. Париться бедняге оставалось семь месяцев, и в допросное кресло он угодил по воле слепого случая.
Федеральному агенту Халлухского Доминиона понадобилась информация о каком-то Бижане Трубаче, предположительно родственнике или знакомом Фаруда. Пять дней назад агент с этой целью прилетел на Кемчугу.
В Мей-Гиле допрос заключенных, согласно инструкции, проводился под пыткой. Инструкция успешно соединяла в себе древние традиции аримов, часть их религиозного культа, желание сэкономить казенные средства на гонорарах пси-сканеров и лабораторном ментоскопировании, а также своеобразный гуманизм по отношению к заключенным. Считалось, что боль, не влекущая за собой телесных или психических нарушений выше III степени, — чудесный стимул для дачи правдивых показаний.
«Пытуемый, страдая, сам выбирает, что ему душеспасительней: сказать правду или запираться до последнего, — гласил раздел „Допрос и проведение очной ставки“. — Это первый шаг для желающих выйти на свободу с чистой совестью».
— Итак, вы утверждаете, что видели Бижана в позапрошлом году на Аббаре?
— Да, — устало подтвердил вехден.
— Где?
— В баре «Belle Epoque».
— Что он там делал?
— Играл на трубе. Паршиво играл, надо заметить. Все время лажался на «Campanario». Парни хотели его побить, но он сыграл им «Милашку Сью». Под «Милашку» хорошо танцевать…
Фаруд поймал себя на неконтролируемом словоизвержении, характерном для допроса с пристрастием, и замолчал.
— Бижан играл один?
— Нет, в составе трио. Бас, гитара и труба.
— Вы говорите правду?
— Я с самого начала говорю правду.
— Хотелось бы верить…
Повинуясь знаку агента, Лючано восстановил рабочий настрой и трижды прикоснулся к зафиксированному в кресле Фаруду. В разных местах. Сейчас, после длительного периода работы, он очень хорошо чувствовал пытуемого — и имел возможность точно дозировать боль, не причиняя вехдену лишних страданий.
Резкий всплеск и отдых.
Так Гишер учил завершать допрос.
Когда Лючано впервые присутствовал при допросе с пристрастием в качестве ученика, он позже признался старику, что иногда легче терпеть боль, чем причинять. «Возможно, — сухо отрезал Гишер, словно говорил с идиотом. — Но ты, дружок, будешь причинять. Прими это как должное, подбери сопли и иди за мной». В скором времени Лючано оценил сухость Гишера по достоинству и был благодарен за то, что старик не стал сочувствовать или пускаться в длинные морализаторства.
На Кемчуге жизнь следовало принимать такой, какой ее подкладывают тебе в постель. И не мечтать о красотке с арбузными грудями и дипломом магистра изящных искусств.
— Как назывался бар, в котором вы видели Бижана?
— «Belle Epoque». — Вехден попытался сесть ровно, но у него не получилось. Мышцы спины отказывались сохранять осанку. — Я вам уже говорил. Вы зря стараетесь подловить меня на противоречиях.
— Кто играл на гитаре?
— Я не знаю. Смуглый, с усами. Да, кажется, с усами.
— Вы разговаривали с Бижаном?
— Да.
— О чем?
— О пустяках. О том, что у него нет денег на новую трубу. О женщинах. Его бросила подружка. Он много раз сказал, что она — стерва и нимфоманка.
— Бижан интересовался служебными кодами лабораторий?
— Каких еще лабораторий?
— Химических лабораторий Аббарского национального университета.
— Нет.
— Вы уверены?
Лючано перестал слушать. Во-первых, еще будучи подмастерьем у Гишера, он дал подписку о неразглашении. Во-вторых, плевать он хотел на трубу Бижана и коды лабораторий. В-третьих, агент, настырный человечек, похожий на клерка средней руки, был ему неприятен. Если космопорт закрыт из-за хищных флуктуаций континуума и ты надолго застрял на гиблой, малокомфортабельной планетке — глуши литрами слабоалкогольный «Танъёй», закусывай паштетом из ящерицы пху и жди, пока патрули расчистят трассу. Допрос ты уже провел в первый день прилета, и незачем мучить Фаруда Сагзи ежедневно, пользуясь согласием властей.
Агент притворялся, будто желает удостовериться, проверить заново, вымучить крупицу новых сведений…
Лючано видел, что он врет самому себе.
Столкнувшись с допросом под пыткой, агент вдруг выяснил, что получает от этого зрелища удовольствие. Чувственное, физиологическое наслаждение. И старался выжать максимум, прежде чем покинет Кемчугу, вернувшись в цивилизованные миры, где пытку заменяют современные, менее зрелищные методы.
«Королева Боль презирает таких ублюдков, — говорил Гишер. — Дружок, если мы не радуемся, когда болит у нас, мы не должны радоваться, когда болит у них, иначе Королева Боль оставит нас своей милостью. Ты видел прокаженных? У них ничего не болит. Поэтому они разлагаются заживо. Когда проказой страдает не тело, а душа, Королева Боль плачет, уединившись в тайных покоях…»
Лючано все собирался спросить у старика, за что его уважают местные шаманы, если он — всего лишь тюремный экзекутор. И не спрашивал. В последний момент прикусывал язык.
— Кем вам приходится Бижан?
— Двоюродный брат мужа моей сестры Тахмины.
— Вы говорили с ним о Джоне Мереке?
— Кто это?
— Капитан ракетного эсминца «Мчади».
— Нет.
— Вы уверены?
Еще два прикосновения. Еще один спазм боли. Здоровье вехдена от этого не пострадает. И психика выдержит. Возможно, на психике останутся шрамы. Но эти рубцы — жесткие и грубые — хорошо защищены от инфекций особого рода. Они не превратятся в неврозы, комплексы и мании.
Пройдя обучение у Гишера, Лючано знал такие вещи наверняка.
Сердцем чуял.
Встав, агент налил себе стакан кисловатого сока, выжатого из плодов дерева гамода, и выпил залпом. Он разрывался между желанием задержаться на Кемчуге — задавать Фаруду Сагзи бессмысленные, никому не нужные вопросы, получая, кроме ответов, темную радость, о какой раньше ничего не знал! — и приказом начальства продолжить розыск Бижана Трубача, межпланетного террориста.
— Когда наконец расчистят трассу?
— Вы спрашиваете у заключенного? — поинтересовался Лючано.
— Нет.
— У меня?
— Нет, чтоб вас!.. — Агент достал платок и вытер мокрый лоб. Лицо его покрыла маслянистая пленка, смазывая черты. — Я просто не понимаю, почему чистильщики так долго возятся?
— Потому что это фаги, — объяснил Лючано, хотя ему ясно дали понять, что мнением младшего экзекутора не очень-то интересуются. — Пожиратели. Тупые и агрессивные гидры. Буквально на входе в сектор орбитальных рейсов. Вы видели, что они сделали со шхуной «Мамочка»?
Флуктуации континуума класса 1H-12+ по реестру Шмеера-Полански, они же — «гидры», жрали все подряд. Излучение звезд, выбросы плазмы, реликтовый фон космоса, полевые искажения, гравитационные волны… Материальные объекты доступного размера вроде мелких астероидов и комет «гидры» обычно игнорировали. Другое дело — космические корабли. Нападение пожирателя высасывало досуха энергетические системы корабля, а заодно экипаж и пассажиров — если, конечно, звездолет не успевал уйти от фага, совершив РПТ-маневр.
«Осушив» корабль и переварив полезные составляющие, «гидра» фиксировала в своей структуре часть сознания людей, их памяти и личностных особенностей. Этого требовал малоизученный закон эволюции фага.
Шхуна «Мамочка», которую молоденькая «гидра» частично употребила в пищу, свалилась на космодром Кемчуги буквально сразу после прибытия челнока с агентом. «Мамочке» повезло — посадочную гематрицу ввели в автопилот незадолго до атаки голодного фага. Лючано до сих пор тошнило, когда он вспоминал, как выглядел спасшийся экипаж шхуны. Мычание капитана, конвульсии дистрофика-старпома, хохот механика, разучившегося говорить по-человечески, пять живых мумий в трюме…
Слово «спасение» в данном случае обретало издевательский оттенок. А боевые корабли, способные управиться с кублом «гидр», были заняты в других местах Галактики — и не спешили на зачистку трассы в захолустье, где мало кто летает.
— Ладно, — сдался агент, принимая решение. — Все, допрос закончен. Отвязывайте заключенного. А я пойду напьюсь. Больше тут делать нечего.
Лючано кивнул и стал расстегивать фиксаторы ремней.
— Ты сегодня был в ударе, — улыбнулся Фаруд. Лицо вехдена до сих пор подергивалось, но кожа мало-помалу теряла восковый оттенок. — Отходняк легкий, как поцелуй девственницы. Гишер обзавидуется, когда я расскажу ему о твоих талантах.
Он качал головой, разминая затекшую шею. От этого речь выходила невнятной, словно у человека, пережившего инсульт.
— Парни говорят, Добряк скоро уйдет на пенсию. И ты сменишь старика. Это правда?
Сидельцы Мей-Гиле пошучивали между собой, что после допроса пытуемый любит экзекутора больше, чем жених — невесту. Лючано смеялся вместе со всеми, зная, что в этой шутке очень мало юмора и очень много правды. Королева Боль — удивительная владычица. В методах ее правления было что-то от стимуляции невропастом центров удовольствия у куклы, только вместе с раздражением центров наказания, если такие существуют…
«Ты отрываешь кукле ручки-ножки, — без особого веселья сказал издалека маэстро Карл. — Потом оказывается, что ручки-ножки на месте. И огуречик на месте. И человечек жив-здоров, чего и вам желаем. Поболело, мамка поцеловала, и все прошло. И кукла тебя обожает. Малыш, ты хочешь об этом поговорить?»
«Не хочу», — ответил Лючано, не издав ни звука.
Углубляться в подобные аналогии он считал опасным.
Гишер одобрял осторожность ученика.
— Фаруд, через девять недель у меня истекает срок. Я куплю билет на первую же посудину, которая подвернется под руку, улечу отсюда как можно дальше и навсегда забуду Кемчугу.
— А если посудина не подвернется?
— Тогда я уйду пешком.
Вехден встал. Его повело в сторону, но Лючано подоспел на помощь.
— Ври больше. — Фаруд навалился на экзекутора всей тяжестью, заново восстанавливая контроль над телом. Обычная история: после пытки мало кто мог сразу поверить и принять тот факт, что телу не причинен ни малейший ущерб. — Никуда ты не улетишь, мучитель. Разве что в отпуск. У экзекуторов хороший отпуск, долгий, с кучей премиальных…
— Увидишь. Пойдем, я скажу, чтоб тебя забрали.
Допросные камеры располагались на Ивликене, под зданием прокуратуры, вне системы островков Мей-Гиле. Согласно правилам, помещения для дознания под пыткой должны находиться под землей, не выше минус третьего этажа, в звуконепроницаемых отсеках, специально оборудованных для процедуры. Лишь такой большой остров, как Ивликен, позволял выполнить все необходимые требования.
Снаружи, у входа, скучали двое аримов-охранников. По внешнему виду, а также судя по украшениям из цветов мучу-мучу — горцы из союза племен «рэра». Хитроумного вождя Ралинавута в прошлом году низверг и съел его собственный племянник, прибегнув к союзнической поддержке красавца Мэмэрэна. При новой власти горцы считали за благо покинуть родные скалы любым способом — служить в тюрьме, рыбачить, вкалывать на семаловых плантациях…
Лишь бы не терять свободы.
Жадный до одурения, вождь-племянник втрое увеличил квоты вывоза рабов за пределы Кемчуги. В основном за счет бывших приверженцев Ралинавута и членов их семей.
Сдав Фаруда охране, Лючано не удивился, когда стражники толкнули измученного вехдена в спину, заставляя «оживить» двигун вездехода-амфибии.
— У вас что, нет аккумуляторов? — спросил он. Младшему экзекутору, пускай даже мотающему срок в режиме сотрудничества, позволялось многое. Кого другого за лишнее любопытство охранники могли бы угостить дубинками.
— Есть, — хмыкнул рябой горец, скаля зубы. — Вот.
И ткнул пальцем в Фаруда.
Ждать от охраны снисхождения не приходилось. Казенными гематрицами, обеспечивающими день-два работы двигуна, или «гирляндами Шакры», купленными у брамайна-поставщика, горцы предпочитали торговать на черном рынке. Особенно когда под рукой есть чудесный, безотказный, полностью зависящий от их доброй воли вехден Фаруд Сагзи.
— Работай! Кому сказано!
Фаруд жестом показал Лючано, чтоб не вмешивался, и надел трехслойную повязку из марли, закрыв рот. Затем вынул из топливного отсека двигуна полупустую «ладанку» и сосредоточился.
Вехденам их «скрытый огонь», из-за которого уроженцев Фравардина, седьмой планеты в системе Йездана — желтый карлик спектрального класса G2 в созвездии Колесницы — звали Хозяевами Огня, давался, пожалуй, с большим трудом, нежели гематрам — высшая энергоматика или брамайнам — дар толкача. Желая «взлелеять искру» и «сохранить очаг», вехдены всю жизнь, от рождения до смерти, свято соблюдали тысячи самых разных ограничений. От разумных, понятных варвару или техноложцу, до нелепых, рождающих многочисленные сплетни и анекдоты.
Эти запреты свитой-невидимкой бродили за представителями расы Хозяев Огня, желавшими сохранить качества, унаследованные от предков. Нарушение каждого из них грозило длительным циклом очищения, трудоемким и утомительным.
Пройтись по живой земле босиком? — запрет.
Покинуть жилище во время дождя? — запрет.
Снять с бедер нитяной пояс с тремя узлами? — запрет.
Коснуться змеи или насекомого? — запрет.
Отмахиваясь от москитов и комаров, Лючано всеми фибрами души завидовал Фаруду — кровососы сгорали на подлете к неуязвимому вехдену, прежде чем сесть на щеку или лоб. В остальном Фаруду не позавидовал бы никто. Париться в Мей-Гиле, соблюдая весь ограничительный комплекс вехденов, — врагу не пожелаешь.
Тарталья даже пытался спорить с федеральным агентом, когда тот вызвал Фаруда на допрос под пыткой. «Вехдены не лгут, — объяснял он. — Никогда. Вы это знаете не хуже меня. Ложь у них под запретом. Они просто физиологически не способны вас обмануть. Зачем лишний раз мучить беднягу?»
Агент смотрел на младшего экзекутора как на пустое место.
— Правду можно сказать не всю. Или подать ее под разным соусом.
— Но пытка не обязательно подаст правду под нужным вам соусом!
— Все, разговор закончен, — отвернулся агент.
Пока Лючано размышлял об особенностях Хозяев Огня, Фаруд успел зарядить «ладанку» и вернуть ее в топливный отсек. Сейчас он был бледен куда сильнее, чем сразу после допроса. По-хорошему, ему требовался суточный отдых для восстановления энергобаланса организма. Калорийная пища, здоровый сон…
Разве охране это объяснишь?
Небо над головой, прежде ярко-синее, вдруг налилось опаловой бледностью. «Такой опал, с радужным отливом, называется жиразоль», — напомнил издали маэстро Карл, который знал все на свете. Договорить до конца маэстро не успел. Без паузы цвет небес начал стремительно и непредсказуемо меняться. Словно безумец-музыкант играл диссонансную гамму: от черного к огненно-желтому — и вплоть до молочно-белого.
Когда купол стал похож на дымчатый кварц, по ушам Лючано ударили две мягкие ладони. Корчась на земле, он чувствовал, что ослеп, оглох, разбит параличом и вообще умер. Ивликен ходил ходуном — крупнейший остров Кемчуги «рвал корни», готовясь взмыть из вод океана и умчаться на другой конец Галактики…
Еще секунда, и все закончилось.
Без смертей и разрушений.
— Антис, — сказал Фаруд Сагзи, сидя на земле возле амфибии.
Из ноздрей вехдена сочились две тоненькие струйки крови. В другое время он поспешил бы умыться, и не водой — запрет! — а едким соком местной гуавы. Сейчас же Фаруд просто сидел, смотрел в остывающее, покрытое окалиной небо глазами, которые ничего не видели после цветового взрыва, и лицо Фаруда было лицом счастливого человека.
— Это антис. Наш антис. Вехденский. — Он засмеялся и добавил: — «Гидр» больше нет. Сдохли. Летайте на здоровье.
— Откуда ты знаешь, что это антис? — спросил Лючано. Слова выходили с трудом, царапая глотку.
— Знаю, — ответил Фаруд.
— Откуда знаешь, что именно ваш?
— Знаю.
Позже выяснится: вехден оказался прав. Там, куда медлил явиться крейсер патрулей, побывал знаменитый Нейрам Саманган, лидер-антис расы вехденов — не в качестве пассажира какой-нибудь прогулочной яхты, с разгону угодившей в кубло «гидр», а в боевом состоянии. Фаги, они же флуктуации континуума класса 1H-12+, оказались в ловушке без надежды на спасение.
Переходя в так называемую «первобытную» форму, исполин Хозяев Огня мощью излучения, характерного для вехденских антисов, мог конкурировать с процессом аннигиляции увесистого астероида.
«Гидр» просто выжгло.
До последнего фага.
К сожалению, сожгло также беспилотную орбитальную станцию «Чвегоди», которую «гидры» ранее игнорировали по неизвестным причинам. Еще в связи с ионизацией атмосферы на экваторе три дня наблюдались «полярные сияния», пугая суеверных туземцев. Но это уже были, как говорится, издержки баталии.
— Наш… — прошептал Фаруд Сагзи. И махнул рукой охране:
— Чего ждете? Поехали!
Он говорил таким тоном, словно могучий Нейрам Саманган стоял у него за спиной, готовясь оказать поддержку сородичу. И охрана сделала вид, что ничего не произошло.
Спустя минуту вездеход уехал.
Через девять недель Лючано Борготта улетал с Кемчуги.
— Не передумаешь? — спросил его Гишер Добряк, явившись на космодром проводить. Старик, как обычно, клевал носом, что означало бодрость духа и крепость тела. — Дружок, лучшей судьбы тебе не найти. Ты — наш. Навсегда. А мне пора на пенсию. Что-то стал прихварывать…
«Наш…» — всплыло в памяти, озвученное голосом Фаруда.
Вместо ответа Лючано обнял старого экзекутора.
— Ну и зря, — сказал Гишер, отворачиваясь. — В конце концов, я сломал тебе жизнь. Ты был моим лучшим учеником, а я сломал тебе жизнь. Помнишь, ты требовал, чтобы я трижды дал согласие, а потом копался во мне, как повариха — в потрохах разделанной рыбы? Нечего хихикать, я же вижу, что помнишь. Вспомни об этом еще раз, когда соберешься вернуться. Мои потроха к твоим услугам, Человек-без-Сердца.
— Я не вернусь, — ответил Лючано.
Гишер потрепал его по щеке. Удовольствие, острое, будто скальпель хирурга, не признающего анестезии, пронзило сердце — и сгинуло. Гишер был великим мастером своего дела. Королева Боль стояла рядом, улыбаясь то ли с одобрением, то ли скрывая подвох. Это была очень двусмысленная королева.
— Ври больше. Обязательно вернешься.
— Нет.
— Да. Свободный человек, на хорошем жалованье. И спишь спокойно. Что еще надо? Возвращайся, я буду ждать.
Поднимаясь по трапу, Тарталья обернулся. И увидел, как Королева Боль шлет ему воздушный поцелуй. «Шуточки Гишера? — подумал он. — Не хватало еще повредиться психикой…»
Тогда Лючано еще не понимал, что это значит.

Часть вторая
Этна

Глава шестая
Сопротивляйтесь, если сможете!

I

— Заходите, Борготта. Присаживайтесь.
Проявлять вежливость и благодарить за приглашение Лючано не стал. Какая может быть благодарность по отношению к человеку, который тебя, свободного от рождения, сейчас превратит в раба?!
Пусть даже всего на три года.
Личные апартаменты гард-легата Тумидуса навевали мысли о патриотизме, прошедшем извращенный путь эволюции и мутировавшем в болезненную манию. Изображение орла со змеей в когтях встречалось тут везде. На почетных штандартах, развешанных по стенам в изобилии; на самих стенах, в виде элемента орнамента, золотистого на бежевом фоне; на резных дверцах бара, утопленного в панель из настоящего мореного дуба; на потолке…
Плюс — нарочитая роскошь обстановки. Тяжелые складки гардин, невесть зачем нужных на космическом корабле. Наборный паркет пола, монументальные кресла и диван. Над головой укреплен антикварный светильник из темной бронзы и хрусталя. Кажется, эта грандиозная штука называлась «люстрой».
«А не канделябром?» — усомнился издалека маэстро Карл.
«Какая вам обоим разница? — подвел итог экзекутор Гишер. — Висит и висит. Лучше о своей судьбе думай, дружок…»
В сочетании имперского официоза с надменной помпезностью, свойственной характеру Тумидуса, крылась тайная червоточина. Словно все здесь — ложь, бутафория, подделка. Однако каюта была настоящей. Хочешь, иди и щупай. А излишества и любовь к орлам… Ну что тут поделаешь?
Вкус у человека такой.
Не говоря ни слова, Лючано уселся в кресло напротив легата. Хотел закинуть ногу за ногу, но передумал. Так ведут себя от волнения и неуверенности. Мы ведь не доставим помпилианцу удовольствия понять, что творится у нас на душе?
Не доставим.
— Выпьете?
«А что, это мысль: напиться напоследок!»
— Не откажусь.
Пил Тарталья редко. Но сейчас каждый нерв требовал успокоения.
— Не думайте, что я так беседую с каждым, кому предстоит стать моим рабом.
Легат усмехнулся, откупоривая пузатую бутыль. По каюте пополз, будоража ноздри, густой и терпкий аромат вина.
— «Эпулано», двенадцать лет в дубовых бочках. С личных виноградников, между прочим.
Лючано кивнул, по-прежнему избегая благодарить хозяина. Слово «хозяин», едва придя в голову, сразу приобрело мрачно-двусмысленный оттенок. Взяв в руку бокал — хрустальный, похожий на висюльки светильника, — он залюбовался на просвет игрой рубиновых искорок в жидком багрянце.
И лишь спустя минуту пригубил.
— Божественно! — вырвалось у него.
— А вы что думали?
Улыбка легата излучала самодовольство.
— Пейте, Борготта, пейте. У вас теперь долго не будет возможности выпить винца с кем-нибудь из наших. Целых три года. Впрочем, я сильно сомневаюсь, что и по истечении этого срока вас станут угощать «Эпулано». В свободную, — он и впрямь сделал акцент на слове «свободную», или у Тартальи уже началась паранойя — продажу оно поступает только на Помпилии. Очень маленькими партиями, для знатоков.
Лючано сделал еще один глоток.
— Согласно верованиям контрариумистов, закоренелых грешников сперва ненадолго помещают в рай. А затем низвергают в ад, чтобы адские муки казались им стократ горше по сравнению с райским блаженством. Вы, случаем, не контрариумист?
— Ни в коей мере. И издеваться над вами подобным образом не собираюсь. Хотя мысль неплохая. Вы мне просто интересны.
— Вы решили сделать меня рабом из интереса?
Легат покачал бокал в ладони. Алые блики веером прошлись по каюте, словно из бокала ударил каскадный лазер.
— Из интереса я пригласил вас в свою каюту. Из интереса сейчас разговариваю с вами, вместо того чтобы без лишних слов поставить клеймо и отправить работать. Что же до суда и поправки Джексона-Плиния…
Встав, легат одернул гражданский френч, который все равно смотрелся на нем как мундир. Прошелся по просторной каюте из угла в угол, заложив руки за спину. Он походил на зверя в клетке.
Странное, дикое, неуместное сравнение.
По идее, в клетке сидел Лючано.
— Я не мог поступить иначе. Задета моя честь! Честь офицера. Кто-то должен был за это ответить. Этим «кем-то» оказались вы, Борготта. Как говорится, ничего личного.
— Вернемся к интересам. Чем же я вас так заинтересовал?
— Не догадываетесь? Я думал, вы умнее. До сих пор считалось, что на агрессивные ментальные воздействия, без помощи технических приспособлений, способны только мы, помпилианцы! Когда вы предупредили меня о возможной боли во время сеанса, я вам не поверил. А постфактум навел справки. Ремесло невропаста — бледная копия способностей нашей расы. Песчинка рядом с горой. Солдат-одиночка против полного легиона. Что может противопоставить легиону один солдат? Ничего. Но вам удалось. Вы меня по-настоящему удивили. И оскорбили. За оскорбления надо платить, и вы, Борготта, заплатите. Уж поверьте на слово: заплатите сполна.
На миг сквозь облик радушного хозяина — опять это треклятое слово «хозяин»! — проступил знакомый кукольнику Гай Октавиан Тумидус: властный и гневный. Он не грозил, он сурово констатировал факт. Секундой позже маска вернулась на лицо гард-легата. Помпилианец был на удивление спокоен, едва ли не доброжелателен.
Радуется, что добился своего и теперь оскорбитель в его руках?
Вряд ли.
Он горд, но не мелочен.
— По-моему, вам надо винить себя. Я вас предупредил. А после сеанса вы сами сболтнули лишнее начальнику школы и сотрудникам особого отдела.
Лючано осекся, сообразив, что и сам только что сболтнул лишнее.
Но было поздно.
— Откуда вам это известно? — вздернул бровь Тумидус, останавливаясь.
— В противном случае вы бы не стали предавать дело огласке, подавая на меня в суд, — попытался вывернуться Лючано.
Не рассказывать же легату о сеансе одержания с синьорой Вамбугу? Узнав, что дух будущего раба подглядывал за ним, помпилианец оскорбится еще больше. А Лючано сейчас в полной его власти. Превратить жизнь раба в ад можно и без пыток или членовредительства.
— Скорее всего не стал бы… — медленно проговорил легат.
Он о чем-то крепко задумался.
— Впрочем, неважно, что вы пытаетесь от меня скрыть. Вижу, вы умеете не только причинять боль. «Под клеймом» вы расскажете мне все, что я пожелаю узнать. Но я уже не стану ничего у вас спрашивать. Рабы мне неинтересны. Именно поэтому я говорю с вами до клеймения.
В нагрудном кармане френча запиликал уником. Тумидус с досадой хлопнул себя по карману, и бравурная мелодия оборвалась. Когда у легата гости, никто не смеет его отвлекать!
Даже если гость через несколько минут станет рабом.
— Вы всегда, желая поговорить с интересным вам человеком, сначала подаете на него в суд, а потом прибегаете к поправке Джексона-Плиния?
— Вы не понимаете, Борготта. И от непонимания пытаетесь дерзить. Что ж, пользуйтесь моментом, пока в силах это делать. Ваш гонор достоин уважения. Это одна из причин, почему я трачу на вас свое драгоценное время. Вы причинили боль офицеру Помпилианской Империи. Пострадала моя честь. Мне пришлось подать в отставку и поставить крест на дальнейшей военной карьере.
Он отхлебнул вина, запивая горечь сказанного.
— Пусть вы виновны лишь косвенно — этого я не отрицаю! — но я не мог оставить вас безнаказанным! Приговор вынес не я, а суд. В случае оправдательного вердикта я не стал бы вас преследовать. Мы чтим законы. Даже чужие.
Крыть было нечем. Закон есть закон. Можно сколько угодно клясть злопамятного легата, но закон на его стороне. Ерепенься, кукольник, пока ходишь без клейма. А дальше… а что — дальше? Что ты знаешь о рабстве у помпилианцев?
Ничего.
Но, к прискорбию, скоро узнаешь все. На собственной шкуре.
— Превосходное вино. — Лючано, смакуя, допил «Эпулано» и аккуратно поставил бокал на низкий столик. — И беседа замечательная. Боюсь только, что я вас разочарую. Я неинтересный человек. Искусство невропаста плюс наука экзекутора Гишера — вот и вся моя тайна. Одно наложилось на другое и привело… Меня лично это привело в рабство. Сеанс вполне мог пройти без сучка без задоринки. Нам обоим не повезло. Больше мне добавить нечего.
Тумидус пожал плечами:
— Верю, что вы говорите искренне. Верю, что в ваших действиях не было злого умысла. Но это ничего не меняет в наших отношениях.
Он тоже поставил бокал на столик. Выпрямился.
Подобрался, как хищник перед прыжком.
— А теперь, Борготта, сопротивляйтесь, если сможете.

II

…Ветер сек лицо колючей снежной крупой, выл в ушах и с легкостью вора проникал под ветхую мешковину. Холод жадно облизывал тело, норовя превратить его в ледышку. Рядом, в трех шагах, с натугой гудел примитивный горн, где калился железный прут, толстый и сизый. Гай Октавиан Тумидус, в лохматой безрукавке, кожаных штанах и кузнечном фартуке, сосредоточенно качал мехи, не обращая на Лючано ни малейшего внимания.
Второй Гай Октавиан Тумидус, клон-близнец первого, одетый точно так же, не спеша проворачивал в горне прут — хотел, чтобы тот нагревался равномерно.
Оба ждали, когда железо раскалится докрасна.
Еще три Гая Октавиана Тумидуса — все в блестящих доспехах легионеров и открытых шлемах с гребнями — привязывали жертву к большому деревянному щиту. На щите имелись специальные держатели для рук, ног и головы. Туловище Лючано уже перетянули грубые веревки, уходя в прорези досок. Путы сдавили грудь и живот, врезаясь в кожу и мышцы; дышать было трудно.
Он задергался, пытаясь освободиться.
— Ур-р-роды, комету вам в дюзу!
Знать бы, из каких закромов памяти вынырнуло наиболее безобидное ругательство боцмана с «Барракуды»? Тысячу лет назад боцман предложил тетушке Фелиции волосатую руку, нежное сердце и скромное жалованье… Тетушка отказала, а боцман все наезжал, уговаривал…
— Развяжите меня!
На брань и вопли Тумидусы не реагировали. Лодыжки коснулось мерзлое железо оков. Лючано начал отчаянно брыкаться. Но шансов справиться с могучей троицей у него не было. Вскоре он повис, распятый на щите. Не в силах пошевелиться, не в силах даже повернуть голову, чтобы посмотреть, что творится справа или слева, потому что голова тоже оказалась надежно зафиксирована.
Слева вроде бы стоял какой-то дощатый сарай… Или бревенчатый сруб? Он не разглядел толком, занятый борьбой. Да и ветер слепил глаза. А справа… справа, кажется, тянулась степь. Ровная степь, укрытая крахмальным саваном, продуваемая насквозь, от горизонта до горизонта, стылым ветром.
Тело закоченело и ничего не чувствовало.
Спустя вечность в поле зрения возник один из Тумидусов — тот, что вертел прут в горне. Сейчас прут, рдея на конце кругляшом размером с крупную монету, неумолимо приближался к обнаженному плечу Тартальи.
Клеймо!
Лючано вновь задергался, но палач-Тумидус плевать хотел на его бесплодные попытки. Веревки с оковами надежно держали кандидата в рабы. Пышущий жаром кругляш придвинулся вплотную к телу жертвы, когда тюремная татуировка вдруг отозвалась диким зудом. Ощущение было такое, словно змеи Папы Лусэро ожили, зашевелились, вспучивая кожу навстречу раскаленному металлу.
К сожалению, у Лючано не было возможности убедиться воочию, так ли это.
Рука легата дрогнула. Кругляш оказался перед лицом Тартальи, и он разглядел на клейме отчетливую выпуклую букву «Т». В следующий миг Гай Октавиан Тумидус перехватил прут — и жгучая боль, стремительно нарастая, вгрызлась в плечо.
Глубже и глубже, как если бы клеймо намеревалось выжечь татуировку дотла.
Зашипела, обугливаясь, кожа. В ноздри ударил смрад паленой плоти. Тарталья зарычал. Боль и ненависть ручейками разбегались по телу, ветвились, ширились, переполняя все существо. Где-то далеко, на грани безумия, извивался под напором клейма клубок змей, без особого успеха стараясь впитать боль, не дать ей полностью овладеть Лючано.
Казалось, металл прожег кожу и мышцы, дойдя до кости. Огненное щупальце вторгалось в человека через железный прут, прорастая внутрь, опутывая тело, разум, душу, устанавливая противоестественную связь…
Связь.
Щупальце — это нить.
Толстая, скользкая, крученая нить, на которой отныне болтаться ему, Лючано Борготте, жалкой марионетке. Невропаста превращают в куклу. В пустотелую куклу, переполненную болью, густой и вязкой.
«Это я могу причинять боль. Я! И никак не наоборот».
«Однажды вы уже ошиблись, синьор Тумидус. Мы с вами в некотором роде коллеги: оба склонны время от времени наступать на одни и те же грабли…»
Боль выплеснулась через край.
И, как по трубе, устремилась наружу.
По нити-щупальцу, по пруту, жгущему тело, по рукам палача — дальше, дальше…
Гай Октавиан Тумидус содрогнулся, но прут не выпустил. Взгляды хозяина и раба встретились. Похоже, легат был готов к чему-то подобному. Оба терпели, сжав зубы. Здесь, в царстве Королевы Боли, они сражались на равных.
Лючано дарил боль помпилианцу, но меньше ее не становилось.
Сумма не равнялась слагаемым, законы сохранения не действовали, сообщающиеся сосуды сверлили друг друга взглядами, физика и математика бытия плавились в сдвоенной форме, и расплав не спешил твердеть, выжигая огненным дыханием душу и разум, волю и дух, время и место…

III

Тело было легким и пустым.
Не тело — опорожненная бутылка из пластика.
Боль утекла, исчезла, но двигаться не хотелось. Не из опасений, что Королева Боль осчастливит своего фаворита новой аудиенцией. Просто не хотелось, и баста. Зачем это нужно? — слышать, видеть, думать, чувствовать… Лучше пребывать в покое. Лежать, и чтобы никто не трогал. Заснуть наконец. Проспать всю жизнь, легким дуновением перенесясь в мир иной.
Что ждет там, в ином мире, не столь уж важно.
Мы ленивы и нелюбопытны.
Увы, спать мешал шум. Голоса. Взволнованные, нервные. На каком языке они говорят? На помпилианском? Ты идиот, малыш, сказал маэстро Карл, ты круглый, беспросветный идиот. Какой еще язык в ходу на галере отставного легата Тумидуса? Выходит, ты все-таки очухался, дружок, мигом откликнулся Гишер. Ты слушаешь, припоминаешь и сопоставляешь.
Молодец.
Я молодец, согласился Лючано.
И пришел в себя. Ощущение было такое, словно его шарахнули по голове дубиной, обмотанной тряпьем. Похожий отходняк случается после «золотой пыльцы». Сдерживая стоны, он открыл глаза и медленно, стараясь не делать резких движений, сел.
Двое медиков в бело-зеленых комбинезонах и сервус-контролер Марк Славий приводили в чувство Тумидуса, лежащего на диване. На Лючано они внимания не обращали. Ну, валяется на полу какой-то тип — обычное дело!
В душе забрезжил робкий призрак надежды.
Старта не было, галера стоит на космодроме Хунгакампы. Дверная мембрана, ведущая в коридор, открыта. А что, если потихоньку выбраться из каюты, покинуть корабль — и затеряться в городе? Скорее всего в итоге его поймают. Но ведь попытка — не пытка? В случае поимки срок не накинут.
Он передан властями в распоряжение Тумидуса, теперь это головная боль легата: следить, чтобы раб не сбежал.
Пожалуй, стоит рискнуть.
Лючано тихо поднялся на ноги. Направился к выходу, стараясь идти как можно спокойнее. Дюжина шагов — и дверной проем остался позади. Никто не окликнул наглеца, не остановил. Неужели все оказалось так просто?! Не радуйся заранее, сглазишь, предупредил издалека маэстро Карл, а Гишер, тюремная косточка, промолчал…
Куда сейчас?
Лифт, насколько он помнил, находился слева по коридору.
«На какой уровень спускаемся? На первый или нулевой? Хватит стоять и думать! Топай к лифту, придурок. Для беглеца ты слишком медлителен. Пусть будет первый уровень: нулевой, скорее всего, трюм. Или двигательный отсек?»
— Эй, ты!
Тарталья обернулся, с удивлением отметив, что он, оказывается, уже довольно долго топчется у лифта, так и не активировав сенсор вызова. А его рассматривает сухощавый помпилианец с жеваным лицом, облаченный в бежевый китель с шевронами.
Явно корабельный офицер.
— Ты новый раб Гая Тумидуса?
«Для начала следует оскорбиться и потребовать извинений. Затем сообщить, что я был в гостях у легата (в сущности, чистая правда!) — и наконец попросить офицера показать выход с корабля…»
— Да, господин. Я — раб хозяина Гая.
Пока Лючано выстраивал правильную линию поведения, предатель-язык и изменники-губы ответили за него. Какого дьявола?! Что он наделал?!
Зачем признался первому встречному?!
— Иди за мной.
Офицер развернулся и двинулся прочь по коридору. Он даже не проверил, следует ли за ним новый раб.
«Ну же, давай! Еще не поздно! Вызывай лифт или беги прочь…»
Полон мыслями о побеге, Лючано шел за офицером как привязанный в трех шагах позади. Попытка замедлить шаги, остановиться и повернуть обратно ни к чему не привела — ноги двигались как заведенные. Что ж это за напасть такая?! Он никогда не был под гипнозом, он вообще не гипнабелен, он — невропаст…
Какой, в черную дыру, гипноз?!
Клеймо!
«Ты больше не принадлежишь себе, Лючано Борготта. Ты принадлежишь Гаю Октавиану Тумидусу. Ты — его раб. Без вариантов».
Истина рухнула снежной лавиной в горах, вышибла воздух из легких и погребла под тоннами отчаяния. Закружилась голова. Лючано показалось: ноги подкашиваются, он кулем валится на пол, застывая без движения. Пожалуй, он бы только обрадовался внезапному обмороку.
Однако ноги продолжали нести его за офицером.
Он не знал, куда идет, не смотрел по сторонам, не запоминал дорогу — тупо переставлял конечности, повинуясь приказу:
«Иди за мной».
Почему он подчинился?! Да, у него теперь есть… хозяин. Мерзкое слово далось с трудом. Но его хозяин — Тумидус, а не офицер в бежевой форме!
Потрясен собственной покорностью, размышляя об этой, вдруг ставшей очень существенной, странности, Тарталья не заметил, как оказался в служебном помещении. Все стены здесь занимали пластиковые дверцы множества ячеек. Каждая ячейка имела свой номер.
Еще одна дверь вела в тесные душевые.
— Раздевайся. Одежду — сюда. И в душ на пять минут.
Снимая одежду, складывая ее на скамейку и босиком шлепая в душевые, Лючано никак не мог сообразить: он выполняет приказы офицера, как выполнял бы приказы охраны в тюрьме, или подчиняется помпилианцу, потому что иначе не может?
Очень хотелось верить в первое.
Вода в душе оказалась слишком горячей. И, похоже, ионизированной — для снятия воспалений кожи. Ноздри терзал кислый запашок; кроме дезинфицирующих добавок, в душевой пахло озоном, как перед грозой. От растертого по телу геля появлялось слабое, зудящее раздражение, которое, впрочем, очень быстро исчезало.
Мелкие пакости бытия Тарталья воспринимал с безразличием смертника, готовясь к решающей, глобальной битве. Он механически выполнял предписанные действия и воздвигал внутри себя бастионы сопротивления.
Пять минут?
Он проторчит под душем вдвое больше!
И не потому, что не хочет видеть кислую рожу офицера. Надо сделать хоть что-то вопреки приказу! Мелочь, пустяк… Лючано скосил глаз на браслет-татуировку. Сколько времени он здесь? Жаль, не догадался засечь. Ничего, отсчитаем еще пять минут — в любом случае «на круг» выйдет больше, чем ему выделили.
«Я человек, а не голем-андроид! У меня есть свобода выбора, куцая, но свобода…»
— Возьми униформу из шестой ячейки и одевайся.
Когда он успел покинуть душевую? Когда вновь предстал перед помпилианцем?! Сколько прошло времени? Лючано не помнил. Открывая шестую ячейку, он глянул на часы.
Из дополнительных пяти минут, которые он себе положил, прошло всего две.
Комплект униформы составляли хлопчатобумажные штаны на завязках, роба серого, мышиного цвета — и эластичные тапочки-безразмерки. Пока Лючано одевался, офицер связался с кем-то по уникому.
— Иди по коридору налево. На лифте спустишься на нулевой уровень, в ходовой отсек. Дверь в отсек — напротив лифта. Войдешь, доложишься дежурному сервус-контролеру. Он укажет тебе рабочее место.
Офицер цедил слова с отменным равнодушием, глядя мимо раба.
«Нахамить помпилианцу? Ведь приказа „Не хамить!“ нам, кажется, не давали?!»
— Да, господин.
— Иди.
И Тарталья пошел.
В тупом недоумении он спустился на «нулевку», в ходовой отсек. За дверью оказался тамбур. Здесь его ждал знакомый сервус-контролер I класса Марк Славий, успев покинуть каюту легата Тумидуса.
— Раб Борготта для работы прибыл.
«Словно умелый невропаст подкинул кукле нужную реплику. Как же они это делают? У Тумидуса — сотни, если не тысячи рабов! Как он управляется со всеми, ни на минуту не ослабляя контроль? Им ведь надо держать нас на поводке, даже когда они спят!»
Сервус-контролер зевнул, и не подумав прикрыть рот ладонью.
Вид у Марка Славия был усталый.
— Твое место — 241-b, второй ярус. Вверх по лестнице, правый ряд. Когда сядешь — пристегнись. К работе приступать по команде.
Хлопок ладони по идентификатору — и перед Лючано распахнулась внутренняя дверь тамбура.

IV

Ровные ряды одинаковых кресел уходили вдаль, теряясь в полумраке. Торчали высокие и жесткие подголовники, словно стойки в шляпном магазине. Понять, сколь велик ходовой отсек галеры, не представлялось возможным. На освещении помпилианцы экономили: «живые батареи», разгоняющие корабль, вполне могли работать и в темноте.
«Надо еще сказать спасибо за светильники под потолком — тусклые, допотопные…»
По гулкой лестнице Лючано поднялся на второй ярус, благодаря наличию которого «Этна» относилась к классу бирем. Он двинулся по проходу, отмечая мимоходом, что все кресла уже заняты. Равнодушные люди в серых робах сидели, пристегнувшись и откинувшись на спинки. Кое-кто с вялым интересом проводил его взглядом, но большинство не обратили никакого внимания на нового собрата по несчастью.
Поражало необычайное разнообразие здешнего «контингента»: загорелые уроженцы «варварских» планет, бледнокожие техноложцы, вудуны, вехдены, брамайны; мужчины и женщины, подростки и люди в возрасте. Складывалось впечатление, что в ходовом отсеке собрали представителей всех известных рас и народов.
Кроме, разумеется, помпилианцев.
«Странно. У них ведь есть исконные, потомственные рабы. Говорят, таких выращивают в специальных инкубаторах от женщин-маток путем искусственного осеменения. Врут, наверное. А тут — сплошь инопланетники…»
На месте 241-a, у стены, сидела, безразлично уставясь в спинку переднего кресла, смуглая брамайни средних лет. Правильные, чуть мелковатые черты лица; родимое пятно между бровей не подкрашено киноварью, что для брамайнских женщин — вопиющее нарушение традиций. Роба скрадывала очертания фигуры, отчего неподвижная рабыня походила на скверно наряженную, забытую в кресле куклу.
«Все мы здесь куклы, — подумал Лючано, занимая свободное место рядом с брамайни. — Все скверно одеты. Разница лишь в том, что о нас не забыли. О нас помнит хозяин, добрый, всевидящий, всемогущий хозяин, три вилки ему в печень…»
Пристегиваясь, он поздоровался на унилингве.
Женщина вздрогнула, с удивлением глянув на соседа.
— А-а, новенький, — наконец догадалась она, словно простейшее умозаключение потребовало от нее колоссальных усилий, и кивнула. — Здравствуйте.
И вновь уставилась в спинку кресла, как если бы смотрела транс-фильм в психиатрической лечебнице.
Справа, через проход, на местах 241-e и 241-d обосновались близнецы: мальчик и девочка лет десяти. Оба конопатые, курносые, с огненно-рыжими шевелюрами. Точь-в-точь юные сорванцы-хулиганы, как их любят изображать в анимированных комиксах. Вот только лица у близнецов были отрешенные, будто тронутые инеем. И не потому, что дети — рабы.
Потому что — гематры.
Близнецы уставились на Лючано двумя парами глаз. Синхронно моргнули — так делают моментальный снимок, откладывая его в архив памяти, в строго пронумерованную ячейку. Затем переглянулись и молча, не сказав ни слова, отвернулись.
Тарталью передернуло. Он привык к скупым жестам и каменным личинам взрослых гематров. Оба Шармаля, младший и старший, тому пример. Но усеченная, урезанная мимика детских лиц, сквозь которую тщетно пытались пробиться эмоции, еще не угасшие с возрастом… Казалось, ребенку намеренно недодают ласки, тепла, заботы. И в недостаче следовало упрекнуть не родителей, а законы эволюции.
Лючано понимал, что не прав, что дело обстоит совсем иначе.
Но ничего не мог поделать с внутренним предубеждением.
— Всем занять свои места согласно расписанию взлета, — обрушился сверху лязгающий голос, ни капельки не похожий на контральто бортовых информателл. — Объявляется пятиминутная готовность.
Не зная, делает он это сам или повинуется тайному приказу, Тарталья честно пристегнулся, проверил замки и крепления. Он откинулся на спинку кресла, и та мягко ушла назад, фиксируясь во взлетном положении. Из спинки переднего кресла выехала штанга — короткая, матово-серебристая, с двумя черными рукоятками по краям.
Ладони сами легли на эти рукоятки; пальцы плотно обхватили упругий ортопласт.
В следующий миг ему почудилось, что черные рукояти — живые. Они прилипли, приросли к ладоням, выпустив тысячи микроскопических ложноножек, проникших под кожу. По кистям рук побежал легкий зуд, быстро распространяясь выше. За считаные секунды зуд добрался по предплечьям до локтей, двинулся к плечам…
Страха Лючано не испытывал. Да и ощущение нельзя было назвать неприятным. Так шевелят затекшими руками, разминая мышцы, и улыбаются, чувствуя, как внутри копошатся стада мурашек, возобновляя ток застоявшейся крови.
В плече вспух горячий клубок: там, куда впилось железо помпилианского клейма, там, где извивалась, пожирая саму себя, татуировка слепого антиса. Поток мурашек отхлынул, но вскоре пополз в обход, огибая татуировку, пышущую жаром. Шея, подбородок, скулы…
Пальцы сжались, потянув рукоятки на себя.
Голова закружилась, стены отсека поплыли маревом, как при входе в вирт. Сквозь пластик и металл проступило дерево — темное, шершавое…
Предстартового отсчета Лючано не услышал.

V

Скрип уключин.
Плеск волн.
Запах моря.
На коже оседает соленая водяная пыль. Ветер, в броске одолев высокий борт, щелкает бичом. Раз, два, три. Нет, это уже не ветер. Это кларнет. Пронзительные, резкие вскрики через равные промежутки времени. Кларнет задает ритм, и надо успевать ворочать тяжелое весло, налегая всем телом, сгибаясь, а затем откидываясь назад — и еще раз, и еще, снова и снова.
Женщина-брамайни старается рядом: у них одно весло на двоих.
На себя. От себя.
Это просто.
Это очень просто.
Загрубевшие ладони привычно сжимают отполированное ими же дерево. Надо плыть. Всем надо плыть — неважно, куда, неважно, зачем. Плыть. Галера должна двигаться. Капитан Тумидус лучше нас знает: куда и зачем. Наше дело — работать веслами, не сбиваясь с ритма, придавая кораблю разгон. «Этна» отходит от причала, рулевой правит в открытое море, ветер бьет в лицо. Пахнет смолой, йодом и солью. Где-то вдалеке, скрытое бортом, сияет голубое солнце.
Жизнь прекрасна!
Лючано засмеялся от полноты чувств. Брамайни, покосившись на соседа, еле заметно улыбнулась в ответ. Окрыленный тем, что женщина разделяет его радость, Тарталья с энтузиазмом налег на весло.
Тело упивалось проснувшейся, внезапной силой. Душа пела вполголоса, готовая ласточкой упорхнуть ввысь. Галера плавно шла по ленивым, пологим волнам. Увы, на самом краешке сознания что-то раздражало, мешало и царапало. Он пытался сосредоточиться, найти и извлечь досадную занозу — и тогда сквозь просмоленное дерево борта проступали металл и пластик, тусклый искусственный свет…
…зудит татуировка на плече.
…мерзко вибрирует детище Папы Лусэро.
…не дает с головой окунуться в помпилианский «вирт» для рабов.
…тихая, хищная, жадная патока течет из пальцев в черные рукоятки. И дальше, дальше — во чрево галеры, в двигуны, работающие сейчас в режиме внутрисистемного ускорения. Все, кто сидит в ходовом отсеке, неподвижны: глаза закрыты, на лицах — далекий отблеск счастья. А патока течет, струится; махина корабля высасывает из счастливых гребцов…
Что?!
…мозолистые пальцы с уверенностью сжимают весло. На себя — от себя — на себя. Бирема набирает скорость, уходя в открытое море. Звездолет помпилианцев начинает разгон, маневрируя в системе альфы Паука, готовясь выйти в открытый космос и совершить РПТ-маневр. Металл и пластик. Смоленое дерево. Скрытое бортом солнце в небесной синеве. Дряхлые светильники под потолком.
Правда.
Ложь.
Реальность.
Иллюзия.
«Для кого усердствуешь, дурачок? — спросил маэстро Карл, прячась сразу за двумя бортами: звездолета и гребной галеры. — Кому отдаешься, словно пылкая, озверевшая с голодухи вдовушка? Остынь, расслабься. Ворочай весло, раз уж никуда не деться. Но — без фанатизма. Силы нам еще потребуются».
«Для чего?» — спросил Лючано.
Он не видел силам лучшего применения.
«Там видно будет, — вместо маэстро ответил Гишер Добряк и длинно выругался по-кемчугийски. — Но, дружок, уж никак не для того, чтобы хозяин Тумидус спалил их в ненасытной утробе своей биремы…»
Нет, Лючано не бросил весло, не отлепил ладони от черных рукояток. Нити-щупальца держали крепко, заставляя повиноваться. Просто в дуновении морского ветра начал чудиться тухловатый душок фальши. Радость поблекла, выцвела. Она не ушла совсем, но и больше не подталкивала в спину, зовя на трудовой подвиг.
Это работа, просто работа. На удивление приятная — ему по-прежнему нравилось ворочать весло, подставляя лицо, ветру и соленым брызгам. Впрочем, приятная не настолько, чтобы растворяться в ней без остатка.
«Ну и молодец», — хором согласились Гишер и маэстро Карл.
Струя патоки, уходящая из пальцев в черные рукоятки, ослабла.
Хозяин по-прежнему контролировал большинство нитей, идущих от ваги к марионетке по имени Лючано Борготта. Марионетка беспрекословно подчинялась. Только нитей в данном случае оказалось слишком много для экс-легата Гая Октавиана Тумидуса. Некий юркий шалун-невропаст (уж не собственный ли когтистый Лоа, вспоен жаром татуировки антиса?) перехватывал из-под хозяйских рук то одну, то другую вспомогательную ниточку.
Вот кукла невпопад моргнула.
Вот чуточку повернулась голова.
Пальцы правой руки на миг сложились в кукиш и тут же разжались. Стопа принялась отбивать свой, не предусмотренный командой ритм…
Для окружающих, и для экс-легата Тумидуса в том числе, раб Борготта честно трудился наравне с остальными. Да и как могло быть иначе? Раб не способен ослушаться хозяина. Клеймо лишает его возможности сопротивления.
Раб и слушался.
В целом.
А если и «волынил», так самую малость.
Такая вот хитрая рабская свобода.
Глубоко внутри себя, там, где никто не мог ничего разглядеть, куда не достигала власть Тумидуса, Лючано тихо улыбался. Пусть это жалкие крохи, мизер, безделица — но это его крохи, его безделица и его мизер. Над ними не властен надменный помпилианец.
«Спасибо, Папа Лусэро».
Не за что, ответил издалека слепец-карлик, исполин Китты.
Вскрики кларнета перешли в иную тональность. Теперь кларнетист брал другую ноту — выше, надрывнее. Ритм тоже изменился, зачастил. Плеск волн за бортом слышался явственнее. Сильнее загудел внизу, под энергощитами и термосиловой броней, двигун биремы, требуя от рабов поторапливаться, налегать на весла.
Галера оставляла гавань позади.
Звездолет выходил на траекторию для РПТ-маневра.

VI

— …РПТ-маневр успешно завершен. Вторая смена рабов — занять места в ходовом отсеке. Первая смена — на построение, палуба три. Экипажу продолжать работу согласно штатному расписанию.
Исчез ветер; сгинул йодистый, соленый аромат, сменившись пресной дыхательной стандарт-смесью, прошедшей сквозь фильтры системы воздухообеспечения. Одно предположение о наличии весел на звездолете и моря вокруг звездолета казалось безумием. Лючано обнаружил, что без напоминания отстегивает ремни-фиксаторы. Сидящая рядом брамайни занималась тем же самым.
Он не знал, где находится третья палуба. Ноги сами понесли его в нужную сторону, вслед за остальными. Никто вокруг не толкался, не спешил, но и отстать не пытался. Это было мало похоже на воинский строй — скорее толпа, но толпа на редкость целеустремленная.
И тихая.
Никто ни с кем не разговаривал.
Вместительный грузоподъемник в пять этапов доставил первую смену на место назначения. Обширный, абсолютно пустой зал с виду напоминал ходовой отсек, если оставить в нем один ярус и убрать кресла с лестницами.
Места с избытком хватило всем. Рабы построились ровными рядами. Лючано вновь оказался рядом с женщиной-брамайни, на правом фланге, во втором ряду шеренги. Прямо перед ними двумя статуями-миниатюрами, пылая рыжим огнем кудрей, застыли близнецы-гематры.
Незнакомый помпилианец, с шишковатой головой и золотым «циклопом» в центре лба, облаченный в форму сервус-контролера, с ленцой прошелся перед строем. Его «третий глаз» время от времени тихо жужжал, моргая окошком сканера-широкополосника.
Остановившись у дальнего конца шеренги, помпилианец дал команду. Дюжина рабов вышла из строя. Люди неуклюже повернулись, словно пародируя строевые приемы, и, не оглядываясь, затопали прочь без сопровождения.
Сервус-контролер двинулся обратно вдоль строя.
— Куда их? — шепотом спросил Лючано у брамайни.
Женщина посмотрела на него с удивлением. Дескать, а тебе не все ли равно — куда? И, видимо, с трудом вспомнила, что возле нее стоит новенький.
— Уборка, камбуз… Разное.
У Лючано без промедления возник следующий вопрос, но тут перед ними вырос трехглазый помпилианец. Зажглось окошко сканера.
— Ты, ты и вы двое, — сервус-контролер ткнул пальцем в Тарталью, его соседку и пару мужчин, по внешнему виду — техноложцев, стоявших правее. — Уборка ангара.
Техноложцам, вне сомнений, доводилось убирать ангар раньше. Похожие на андроидов, выполняющих заданную программу, они направились к выходу. Лючано с брамайни ничего не оставалось, кроме как следовать за ними. Все четверо спустились палубой ниже, миновали коридор, два тамбура, в одном из которых сидел дежурный офицер, равнодушно пропустив рабов дальше — так, словно мимо него протопали безмозглые механизмы.
И очутились в ангаре.
Техноложец, что был повыше и шире в плечах, мазнул рукой по стене. Воздух под высоченным потолком вспыхнул ярко-белым свечением «ледяной» псевдоплазмы. У Лючано перехватило дух, но не от внезапного света. Впервые он видел вблизи десантно-штурмовые боты помпилианцев: пять конструкций, пятерка металлопластовых жаб-великанов притаились в трюм-ангаре «Этны».
«Боевые боты на гражданском корабле? Гай Октавиан Тумидус сказал, что ушел в отставку. Значит, он больше не военный. Почему же…»
Однако рассмотреть боты подробнее и всласть поразмышлять над очередной загадкой Тарталье не дали. Высокий техноложец открыл подсобку и активировал дремавших там «метельщиков». Обычно «метельщики» снабжались искусственным интеллектом, работая автономно, но хозяева «Этны» предпочли не тратиться на дорогую начинку.
Для управления подсобной техникой хватало рабов.
— Чистим весь зал, — бесцветно сообщил второй, низенький техноложец. Роба и штаны висели на нем, как на вешалке. — Движемся вдоль стен, потом смещаемся к центру. Вот сенсор режимов очистки пола. Под ботами есть пятна масла. Чистка сорбентом — зеленый сенсор. Там, где масла нет, сорбент зря не тратить. В конце загоняем технику в подсобку, выключаем и уходим на ужин.
«Выбор сервус-контролера был не случаен, — думал Тарталья, приступая к работе. — К чему лишний раз объяснять рабу его задачу? Куда проще приставить его к невольникам-ветеранам. Пусть учится у них. А позже раб и сам сумеет наставлять новичков. При невозможности ослушаться приказа — идеальная система…»
Ни магнитной подвески, ни антиграва в «метельщике» предусмотрено не было. Массивная полусфера, громыхая, катилась по полу на дюжине миниатюрных колесиков. В верхней части купола торчала банальная ручка из металла, при помощи которой раб Лючано Борготта и толкал тяжеленный агрегат вдоль стены ангара. Под днищем гудел мощный пылесос и яростно вращались щетки, натирая пол до зеркального блеска.
«Похоже, ручка автоуборщика — родная сестра „весла“. Зуд, ощущение живого, проникающего под кожу ворса… Только все гораздо слабее и без галлюцинаций».
Рядом катил своего «метельщика» низенький техноложец.
— Не в курсе, нас обедом кормить будут? — окликнул его Лючано. — Или только ужин? Тут работы часов на семь…
Раб обернулся, с недоумением посмотрел на навязчивого собеседника и ничего не ответил. Если бы не инструктаж, выслушанный перед этим, Лючано счел бы коротышку немым.
— Обед, говорю, когда?
— Обед был. Мы гребли, — буркнул техноложец.
— Гребля вместо обеда? Хорошенькое дело…
Усталости, равно как и голода, Лючано, впрочем, не ощущал. Напротив, после долгого сидения в кресле хотелось размять мышцы. Уборка ангара пришлась весьма кстати. Он сильнее налег на ручку, вспомнил радость, которую испытал, оказавшись в иллюзорном «море»…
Проклятье!
Неужели ему нравится работать на галере Тумидуса?! Ворочать дурацкое весло, катить по полу гудящего «метельщика»? Он что, получает удовольствие от рабского труда?! А вдруг по прошествии трех лет он настолько привыкнет, что не захочет свободы?!
Хозяин Тумидус, умоляю, оставьте меня в вашем чудесном рабстве!..
Паника накатила мутным валом, захлестывая рассудок. Он судорожно попытался остановиться, оттолкнуть гудящий аппарат, ставший ненавистным. И, конечно же, у него ничего не вышло.
«Спокойнее, малыш, — одернул паникера маэстро Карл. — Не можешь ослушаться приказа? Испытываешь радость от выполнения? Смирись — и стыдись. Стыдись этой гаденькой радости, ненавидь себя за нее. Не Тумидуса — себя. Можешь забыть, по чьей милости ты стал рабом, но помни, каково это — быть свободным. Пусть Тумидус использует твое тело, как хочет. Храни душу, малыш…»
Хранить душу? Мне страшно, маэстро! Хозяин заставляет меня радоваться, когда я должен скрежетать зубами и ругаться самыми черными словами. Выдержу ли я целых три года?
«Еще как выдержишь, дружок, — вмешался Гишер. — Я в тебя верю».
«А я? Я в себя — верю?!»
Три года…
Однако приступ паники отступил. Тарталья поглядел в спину коротышке-«инструктору», обогнавшему его шагов на десять. Говорить этот человек, по крайней мере, не разучился. Может, ответит?
— Эй! Слушай, тебе нравится твоя работа?
Раб повернул голову, не прекращая движения. Улыбнулся с чувством глубокого удовлетворения:
— Нравится.
И, продолжая улыбаться, дважды кивнул.
— Ты давно здесь?
— Давно?.. — Лоб раба пошел складками. Он мучительно пытался вспомнить. — Давно?.. Да, давно.
— Сколько? Сколько лет?!
— Сколько лет?.. Не помню.
Лицо его вновь стало скучным.
— Вспомнил, — вдруг сказал раб. — Три года. Я здесь три года.
И покатил «метельщика» дальше.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(тринадцать лет тому назад)

Тетушка Фелиция рассказывала, что в древности марионетки на Борго считались посланцами богов. Их отправляли «вышние», дабы «нижние» помогали людям в их земном пути. Откровенно говоря, я не знаю, чем кукла способна помочь человеку. Дать возможность заработать на жизнь? — пожалуй, это все. 
Тем не менее, если верить тетушке, в прошлом царил запрет на уничтожение марионеток огнем или инструментом. Существовал особый обряд погребения, какого не удостаивалась ни одна другая кукла. Марионетку с молитвами бросали в реку, чтобы боги сами разобрались со своей посланницей. Если, прежде чем утонуть, «покойница» долго держалась на воде, считалось, что «вышние» одобряют ее деяния. 
Иногда мне кажется, что я не кукольник, а кукла. 
Еще держусь на воде. 
Еще не утонул. 
Знать бы, кто меня одобряет таким образом? 

Глоточек вина, и румянец брызнул на Венечкины щеки. Еще глоточек, и Венечка тронул рукой льняную волну кудрей, затенив глаза густыми, девичьими ресницами. Капельки пота оросили бледный лоб поэта. Это было странно, потому что кондиционер трудился наилучшим образом, поддерживая в кают-компании режим «июльский вечер близ реки». Все затаили дыхание.
Приятным, чуть дрожащим баритоном Венечка начал:

Приснитесь мне таинственной и томной,
В колье из огнедышащих камней.
Приснитесь мне однажды ночью темной,
Приснитесь мне…

Цыган Илья, примостившись в уголке, на плюшевом диванчике, под настенным бра с колпаком, похожим на зеленое яблоко, ловко перебрал струны гитары. Серебро пролилось звонкими каплями в ладони возникшей паузы, таинственным образом отразив в зеркале ритм Венечкиных слов — теплых и задыхающихся.
Серебро поймало драгоценность в оправу.
А черный, похожий на старого ворона Илья смеялся, колдуя над семиструнной подругой.

Приснитесь мне нагой и беззащитной,
Вне страсти, вне томленья, в тишине,
Когда итог измерен и сосчитан —
Приснитесь мне…

Трудно было понять, поет Венечка или просто читает вслух. Гитара Ильи вилась вокруг произнесенных слов, поддерживая и направляя, как мать хлопочет рядом с младенцем, впервые вставшим на ножки. Стих превращался в романс, вновь становясь стихом, а эти двое никого не видели и ничего не замечали.
Казалось, кучерявый гитарист — профессиональный невропаст, ведущий поэта на поводках-невидимках: звук, тон, тембр… Лючано и поверил бы в это, не сиди рядом с Ильей блондинка Эмма Лаури, одна из кукольниц «Filando». В вечернем платье, в жемчугах, после недели, проведенной в дорогом косметории за счет заказчика (отдельный пункт контракта!), она выглядела светской львицей.
Еще один глоточек вина.
Еще одна пауза, заполненная тихим журчанием струн.

Приснитесь мне владычицей видений
И неисповедимым колесом
Скрипичной лжи оркестра — браво, гений! —
Вкатитесь в сон…

Граф Мальцов откинулся на спинку кресла. Губы графа тряслись.
Наверное, от сдерживаемых рыданий, подумал Лючано. Его сиятельство — человек тонких чувств и близких слез.
Трудно ожидать романтизма от бывшего военного, а вот поди ж ты! Но, скорее всего, сказывались последствия ранения, превратившие бравого офицера, бомбардир-майора с патрульного крейсера «Витязь», в дрожащий студень. Такой студень, из свиных ножек и петушиных гребешков, на Сечене подают в любом трактире.
Впрочем, яхта «Горлица» — не трактир. Хотя бы потому, что за бортом — открытый космос. А граф Мальцов, владелец яхты — не жирный холодец под чарку рябиновой. «С хреном его не съешь», — улыбался при случае маэстро Карл.
Это верно, согласился Лючано. Поперек глотки встанет.
Несмотря на то, что давно вышел в отставку, Аркадий Викторович был в парадном мундире. Так он всегда одевался, празднуя день своего рождения. Аксельбанты, эполеты, витые шнуры с золочеными наконечниками, звезды на погонах…
На Сечене обожали пышность. Дворяне, мещане, армейцы, княгини, белошвейки. Даже нищие носили вызывающе буйные лохмотья. Интересно, спецслужбы Белого Патроната тоже предпочитают атлас и бархат с канителью? Чтобы все сразу видели: идет тайный агент!
Во всяком случае, поэты здесь наряжались павлинами. Один взгляд на Венечку, то бишь Вениамина Золотого, графского любимца, мог развеять любые в том сомнения.
К стихам Лючано после инцидента на Кемчуге, стоившего ему трех лет жизни «под замком», относился с подозрительной опаской. Но Венечку слушал не без удовольствия.

Приснитесь мне в унылой тьме алькова.
О, легиона девственниц скромней,
Изнемогая в страсти, как в оковах,
Приснитесь мне…

У поэта Золотого, человека во многих отношениях замечательного, имелся один недостаток — деликатный, но обременительный. Венечка был заикой. В обыденной жизни он говорил вполне членораздельно, лишь изредка спотыкаясь и начиная долдонить, как дятел. Но едва ему приходилось читать на публике свои бессмертные, если верить графу, творения…
Происходила катастрофа.
Венечка краснел, бледнел, булькал, кашлял, ломал размер, глотал рифму — и в конце концов убегал прочь, рыдая. Трудно сказать, что играло в этой конфузии решающую роль: заикание как таковое или патологическая стеснительность Вениамина. Нервические барышни десятками травились от неразделенной любви, в сотый раз перечитывая изданные сборники Золотого: «В лугах», «Сирень», «Строго между нами» и так далее. Но стоило им хотя бы раз взглянуть на поэта, когда он причитал на эстраде, не в силах произнести без помех одну-единственную строку…
Трагедия, право слово.
Ушла любовь, увяли розы.
Граф Мальцов обожал Венечку как родного сына и ценил как талант. Раз в год, приглашая поэта на день рождения, в компанию близких друзей, Аркадий Викторович неизменно заказывал у маэстро Карла блондинку-невропастку.
Почему именно блондинку, сказать трудно. Эмма Лаури, например, специально покрасилась ради этого случая, сменив черную масть на платиновую челку. А вот почему невропастку — ясней ясного.
Для Венечки, милого дружка. Чтоб не заикался.
Маэстро Карла граф заказывал для себя.

…Приснитесь мне нелепой, небывалой,
Невиданной нигде и никогда,
Предчувствием вселенского обвала
Шепните: «Да…»

Венечка помолчал, прислушиваясь к отзвукам собственного голоса — ровного, внятного, без малейших признаков фатального заикания. Дождался, пока Илья оборвет замысловатый пассаж. И тихо закончил:

Слова — оправа вечности резная.
Приснитесь мне, сама того не зная.

После этого гости и хозяин яхты бурно проявляли восторг, хлопали Венечку по плечам и спине, дамы целовали смутившегося гения в щечку, брызнувшую совсем уж морковным румянцем; и Аркадий Викторович возгласил здравицу в честь «украшения наших серых будней».
Украшение смутилось окончательно.
Стало ясно, что в ближайшие полчаса никаких стихов от него никто не дождется, хоть три блондинки-кукольницы к этому приспособь. Любому искусству есть предел: и для поэта Золотого, и для невропастки Лаури.
Вакханалия изящной словесности мало интересовала Лючано. Он пригубил вина, мельком оценив тонкую работу маэстро Карла, корректирующего моторику его сиятельства. При помощи маэстро Аркадий Викторович сумел встать из специально оборудованного кресла, не прибегая к хитрой машинерии, поднять бокал и осушить его одним махом.
Ни капли не расплескал, вояка.
«Браво!» — мысленно крикнул Лючано. Маэстро Карл еле-еле наклонил седую голову, благодаря ученика за комплимент. Оба знали: работать больную куклу — высший пилотаж для кукольника. Долго корректировать нарушения такого плана нереально. Невропаст — не святой Лука, который заставил паралитика сплясать тарантеллу.
Вмешательство кукольника поможет сутулому на время обрести гордую осанку, но оно не выпрямит горбуна. С людьми, имеющими телесные недостатки, работают по особой методике.
Коррекция немощных — «точечное» искусство.
Вошел в контакт, быстро сделал, что в твоих силах, — минута, другая, и контакт следует прекратить без отлагательств. Раз за разом: коррекция, пауза, вмешательство, отход на безопасную позицию… Обоим — и кукле, и кукольнику — требуется отдых после самого кратковременного «срастания». Иначе первому грозит осложнение болезни, а второму — нервное истощение.
Адова работенка.
Лючано уже имел честь раньше видеть графа Мальцова. Трижды — до заключения в Мей-Гиле, дважды — после. И всегда поражался, как маэстро Карлу удается сводить к минимуму двигательные проблемы Аркадия Викторовича.
Честно говоря, набор этих проблем заставил бы спасовать кого угодно.
Скованность мышц, вечный тремор. Движения пальцев рук напоминают счет денег. «Шаркающая» походка, когда у графа наступал период облегчения и он покидал кресло. Амимия лица — так называемое «крашеное яйцо». Трудности с началом любого движения — и аналогичные трудности с завершением. Его сиятельству, например, было одинаково сложно как пойти по прямой дороге, так и затем остановиться…
Моторика бомбардир-майора пострадала во время боевого рейда от конвульсий агонизирующего, но еще опасного «дракона» — флуктуации континуума класса 2D-15+, согласно реестру Шмеера-Полански. Психически граф, человек еще не старый, был здоров целиком и полностью, сохраняя рассудок, острый как бритва. Речь его оставалась связной, если не считать легкого пришепётывания. Но тело, некогда сильное и ловкое тело всадника, стрелка и фехтовальщика, способного ночь напролет отплясывать мазурки и кадрили…
Увы.
Божья кара, шептались враги Мальцова.
Надежды нет, выносили вердикт медики.
«Вызов невропасту», — говорил Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих, директор театра «Filando». И неизменно принимал этот вызов, стоило Аркадию Викторовичу выйти на связь с маэстро.
— Ты летишь со мной, — приказывал маэстро, махнув рукой в адрес Лючано.
Тарталья соглашался и летел.
В сущности, Лючано нечего было делать на «Горлице». Уже два с половиной года как он не работал по специальности. Выйдя на свободу и окунувшись в будни театра, он вскоре выяснил, что Королева Боль продолжает числить некоего Лючано Борготту в своих верноподданных. Периодически — через неравные, накройся они черной дырой, промежутки! — во время сеанса контактной имперсонации у Тартальи начинала болеть голова. И не успевал бедняга, что называется, глазом моргнуть, как боль транслировалась дальше — кукле.
Сдерживать этот процесс он не мог.
Так скорбный животом рано или поздно отдаст должное позывам опорожниться. Хоть запри его в бальной зале, полной народа, и категорически не пускай в сортир — не поможет.
Нагадит и лишь руками разведет: извините, мол.
После третьего срыва, чудом уговорив возмущенного клиента не подавать на театр в суд, маэстро Карл запретил Лючано участвовать в выступлениях.
— Извини, малыш, — сказал маэстро. — Я все понимаю. Но однажды тебя или засадят на всю жизнь, или попросту убьют. Выбор тут невелик. А я должен думать о судьбе театра.
— Я не обижаюсь, — ответил Тарталья, мрачнее тучи. — Я тоже все понимаю.
Еще бы он не понимал. Наистрашнейшим воспоминанием о спонтанном «болевом шоке» для него был призрак Казимира Ирасека, медиамагната с Трильи-П. Испытав при сеансе боль, Ирасек — гомосексуалист-извращенец, для которого страдание являлось единственным способом испытать наслаждение, — долго преследовал Лючано своими домогательствами и гнусными предложениями. Сулил осыпать золотом и кредитными картами, утверждал, что никогда не был так вдохновлен страстью, клялся в вечной любви, грозил похитить невропаста и заточить у себя в фамильном замке, потом на коленях просил прощения, даже начал ездить за «Filando», докучая букетами роз и персональными заказами на Борготту…
Пришлось, скрепя сердце и сдерживая тошноту, дать согласие. К счастью, у Лючано не случилось рецидива. А напрямую прибегать к науке Гишера он по понятным причинам не собирался. Синьор Ирасек три сеанса подряд не испытал вожделенной боли, разочаровался в «мерзавце» и отстал.
На следующий день Лючано подал заявление об увольнении из театра.
Маэстро Карл положил заявление в карман сюртука и подробно рассказал, где и как он им воспользуется. Хорошо, что рядом не было дам — со стыда бы сгорели.
— Ты дурак, — закончил маэстро, вытирая платком мокрую от пота лысину. — Ты небось уверен, что я с радостью выгоню тебя из театра. На вольные хлеба. Только и жду, понимаешь… А я вот, малыш, думаю совсем о другом. Возраст — не тетка. Однажды я оставлю «Filando» и осяду у вас на Борго. Возьму замуж твою замечательную тетку, которая, прости за каламбур, не возраст. Куплю домик, развешу по стенам коллекцию кукол… И я хочу, чтобы к этому моменту у театра образовался новый директор. Хваткий, зубастый и с творческой жилкой. Ты чуешь, к чему я клоню?
— Ага, — кивнул Лючано, нимало не просветлев. — Чую.
— Ну и славно. Готовься, с завтрашнего дня начинаем заточку щенка под директора. Думаю, много стружки сойдет…
Стружки сошло много.
А маэстро продолжал точить, шкурить и шлифовать.
Словно задался целью притупить, заглушить, завалить ворохом непривычных требований тоску по искусству кукольника, грызущую Тарталью. Так и работали: тоска выгрызала нутро, маэстро обрабатывал снаружи.
«Должно получиться нечто чудесное», — с сарказмом думал Лючано, изучая контракты, соглашения, добавочные условия, ставки, эксклюзивы, тарифы, организацию гастролей, систему антрепризы…
Он ездил за Карлом Эмерихом на переговоры и заключение сделок. А когда маэстро работал куклу, что называется, собственноручно, то настаивал на обязательном присутствии Тартальи при сеансе. Чтобы Лючано следил за манерами учителя после работы — как тот общается с ублаженным клиентом, как подводит к мысли о премиальных, закидывает «крючки» на повторный заказ и так далее.
Вот и сейчас: сиди, малыш, пей вино и учись, пока я жив.
В открытом космосе?
А тебе не все равно: в космосе летит «Горлица» или стоит на частном космодроме? День рождения, едим-пьем, куклы довольны, Илья бренчит на гитаре, гости ведут светскую беседу…
— Согласно гипотезе Полански, которую мэтр выдвинул в конце жизни, мы сами виноваты в возникновении агрессивных флуктуаций континуума! Полеты на сверхсвете, РПТ-маневр — все это частично разрушает пространственно-временную, полевую, вакуумную и прочие структуры Вселенной…
— Профессор! Оставьте самоедство! Вас послушать, так мы виноваты и в гравитационном коллапсе массивных звезд…
— Позвольте, Аркадий Викторович! Я бы предложил аналогию: полеты на «до-свете» — скольжение утюга по мятой ткани; гиперпереходы — тупые, зазубренные ножницы, кромсающие эту ткань. Такие разрезы зарастают далеко не сразу. Наши корабли, словно черви, дырявят Вселенную своими ходами — отрывая клочья, отсекая торчащие нитки…
— Клочья? Нитки? — игриво расхохоталась Эмма Лаури, в данный момент свободная от работы с забившимся в угол Венечкой. — Профессор, ради всего святого! Я с ужасом думаю, что нам на трассе может встретиться фаг или даже простейший «амебоид», а вы — нитки, утюг…
На этих словах собеседник возжелал поцеловать тонкое запястье невропастки. Эмма милостиво протянула руку. В ее расположении крылся тайный резон: целуя, профессор вынужден был молчать.
— Еще вспомните уборщицу, — заполнила она минуту молчания. — Которая соберет ваши лохмотья в совок и выбросит на помойку!
— Милочка, вы очаровательны! Впрочем, в идее с уборщицей есть доля истины… Нити действительно уходят на помойку, со временем рассасываясь и сливаясь с материнской структурой. Клочья же сжигают в мусороприемнике — я имею в виду аннигиляцию с большим выбросом энергии, усиливающую «рваность» континуума. Но некоторые части ткани обретают самостоятельную сущность, становясь квазиживыми. В зависимости от того, как структурированы в данном «клочке» Мироздания материя и энергия, пространство и время, корпускулярная и волновая составляющие…
— Профессор! Уймитесь! У нас день рождения, а не лекция!
— А мне, например, очень интересно…
Лючано заскучал. Один из гостей графа, Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии, сел на любимого конька. И поскакал, полетел, с молодецким гиканьем. О хищных флуктуациях континуума бравый профессор мог рассуждать часами. Если хоть кто-то произносил сакраментальную, смертельно опасную реплику: «А мне интересно…»
Все, пиши пропало.
Штильнер — не Венечка, стеснительность — не его грех.
Вздохнув, Лючано кинул в рот маринованную вишенку и посмотрел в сторону негодяя, подвигшего Штильнера на новый поток словоизвержения. Героем дня оказался сослуживец графа Мальцова, усатый полковник-артиллерист, чьей фамилии Тарталья не запомнил. Вроде бы они с графом давно не виделись, со времени отставки Аркадия Викторовича. А накануне дня рождения приятелей свел случай — полковник приехал на Сечень в отпуск, заглянул в графское поместье и угодил прямиком, что называется, к столу.
Вернее, к отлету.
— Вам и впрямь интересно?
— Почему бы и нет?
Безымянный полковник залпом осушил бокал мадеры. Он пил, не пьянея, лишь глаза разгорались странным, истерическим блеском, словно угли от сквозняка. Лючано подумал, что никогда бы не согласился вести такую куклу, как полковник. Крылось в офицере что-то неприятное, словно иголка в подушке. Только обнимешь мягкую «душечку», собираясь сладко уснуть, а тебе в ладонь — острое жало!
Если бы гостей приглашал Тарталья, он бы не позвал усача на «Горлицу». Но день рождения случился у его сиятельства, гостей выбирал опять же его сиятельство… А у экс-невропаста Борготты не было ничего — ни дня рождения, ни яхты, ни выбора, куда лететь и с кем коротать время.
У него была разве что Королева Боль.
— В конце концов, дорогой мой профессор, когда стреляешь по этой мрази, каждую секунду рискуя, что тебя накроет волной агонии… — Усач поклонился графу, явно адресуя ему финальный пассаж. — Хорошо бы знать, в кого я стреляю! Назвать по имени, прежде чем дать команду канонирам! Иначе не бой, а бойня, извините, выходит. Недостойная дворянина и благородного человека. Мне неприятно чувствовать себя мясником…
Граф Мальцов слушал внимательно, не вмешиваясь. Лишь перестал прятать руки под клетчатый плед. Руки тряслись, а маэстро Карл не спешил вмешаться с коррекцией, приберегая силы на будущее.
Беседа как беседа.
Кукольник может отдохнуть.
— Назвать по имени? — Космобестиолог вертел в пальцах серебряную вилочку. — Не хотелось бы разочаровывать вас, друг мой… Имя — прерогатива развитого сознания. Личности, если угодно. У флуктуаций нет имен, у них есть кодовые номера. Да, мы иногда даем имена ураганам или цунами, но это другой случай.
— Отчего же другой? Тот самый, профессор, тот самый. Вы готовы поручиться, что ураган — просто безмозглый ветер? Я — нет. А если говорить о флуктуациях, то упомянутый вами Полански, рассуждая о высшей форме их псевдоэволюции…
— Вы имеете в виду пенетраторов?
— Да! Что, оборотни тоже не имеют права на имя?
— А почему вас, полковник, беспокоят пенетраторы? Для кораблей они не опасны, следовательно, патруль с ними не сталкивается. Существует, правда, теория, что «оборотень», как вы изволили выразиться, есть высшая форма псевдоэволюции флуктуации. И путем захвата человеческих тел он изучает нас с вами. Мы, дескать, изучаем окружающий макрокосм, а пенетратор, в свою очередь, старается постичь микрокосм в лице прогрессивного человечества… Нет, я не сторонник сей теории. Шарлатанство! Примитивное умопостроение, основанное на ошибочных, глубоко антинаучных…
— Профессор, вы гений! — невпопад зааплодировала Эмма, желая оборвать готовящийся спич. — А теперь я хотела бы попросить Венечку прочесть нам поэму «Сестры». Венечка, золотой наш, мы все вас умоляем!
— Просим! — согласился полковник, подкручивая кончики усов. Он высоко поднял пустой бокал, выждал паузу и вдребезги разбил посуду об пол. — А я вдобавок прошу лично от себя! Как глубоко антинаучное, примитивное умопостроение, я…
Бас полковника возвысился до визга, режущего уши.
Казалось, офицер загорелся, вспыхнул от случайной искры, как если бы целиком состоял из пороха. Горел именно офицер — не мундир, украшенный орденскими планками, или сапоги, надраенные до умопомрачительного блеска, а существо, выходящее наружу из темницы плоти. Сотни, тысячи, мириады крошечных звездочек клубились в кают-компании, не причиняя никому вреда. Взвыла система воздухообеспечения, хотя дышалось по-прежнему легко. В нос ударил резкий запах озона, будто перед грозой.
Хор, состоящий из множества голосов, запел в мозгу Лючано.
Позже, когда сумасшедший день рождения ушел в прошлое, Тарталье ни за что не удавалось вспомнить ни слова, ни мелодию. Лишь ощущение события, слишком великого, чтобы остаться в памяти целиком. Чистая правда — мало кто видел, как флуктуация континуума класса 6P-27+ принимает естественный облик. А из тех, кто видел, единицы остались в живых.
Рой звезд пронизал «Горлицу» насквозь и вышел наружу. В космос.
— Тянет, — почти сразу сказал Венечка Золотой, с недоумением озираясь по сторонам. — Арк-к-ка… д-дий Вик-к-кт-т-то… тянет м-меня… из м-меня…
Поэт встал, повернулся к стене и стал биться о нее всем телом. Складывалось впечатление, что Венечка тоже хочет выйти из яхты на манер лжеполковника. Закричала, разрывая контакт с куклой, Эмма Лаури. Лицо невропастки превратилось в восковую маску; одни глаза — огромные, страдальческие — жили на нем.
Если проводить аналогию, беря пример с профессора, Эмма чудом успела выскочить из клетки, куда забрел, желая подзакусить Венечкой, голодный леопард.
— Тянет!.. тянет!.. тя… н-нет!..
На дисплеях внешнего обзора вокруг яхты крутился светящийся вихрь. Крутился и мучил бедного поэта. Что хотел пенетратор от Венечки, что он тянул из сердца, рассудка, души Золотого — не знал никто. И что делать, куда бежать и как спасать — этого тоже не знали.
До тех пор, пока граф Мальцов не толкнул свое кресло вперед.
Смяв валявшийся на полу мундир артиллериста, кресло подъехало к дублирующей панели управления яхтой. Маэстро Карл, еще не понимая, что собирается делать граф, вцепился в моторику куклы, помогая и корректируя. Руки Мальцова не дрожали, когда граф сыграл на панели дикую гамму кодов, открывая доступ к системе активной обороны.
Пальцы ушли в голоформу, нащупывая ресурсные каналы.
— Ну, тварь… — бормотал его сиятельство. Изо рта Аркадия Викторовича на гладко выбритый подбородок тянулась ниточка слюны. — Ужо тебе, зар-разе…
«Порты плазматоров открыты», — бесстрастно сообщил дисплей.
— Венька, держись… я сейчас…
Он был большой оригинал, граф Мальцов с Сеченя. Выйдя по ранению в отставку, он правдами и неправдами, где соблюдая закон, где обходя его на вираже, выкупил у патрульной службы списанный в утиль катер «Охотник». Все подозревали, что в утиль катер списали за крупную взятку, данную графом кому надо, но помалкивали. На переоборудование ушло целое состояние. Хищник-катер изменил очертания, наполнился роскошью обстановки, из тигра делаясь домашней кошечкой…
В регистрационном перечне «Охотник» теперь назывался «Горлицей».
Частной яхтой.
Но у «Горлицы» сбереглось кое-что из когтей и клыков списанного бойца.
Вихрь пенетратора отпрянул, чуя опасность, но вскоре приблизился опять. Щеки Венечки побагровели, а черты лица, напротив, приобрели неприятную заостренность, как у покойника.
Поэт оставил стену в покое, сел на ковер и затянул гнусавым, болезненным тоном:

Поднимите мне веки — не вижу, ослеп,
Безутешен навеки — не вижу, ослеп,
Жизнь была, человеки, изюминкой в хлебе…

Он не заикался.
Внутри Венечки копался кто-то, стократ более сильный, чем Эмма Лаури. И этот «кто-то» освобождал поэта от дефекта речи, вместе с ним отбирая главное.
Знать бы: что?!
А граф Мальцов все никак не мог справиться с блоком огневого обеспечения. Коррекция, которой хватало Аркадию Викторовичу, чтобы встать и лихо выпить заздравную чарку, не обеспечивала чувствительности и скорости реакции, необходимой для боевого контакта.
Так невропаст не способен вести куклу, пока не получит от нее троекратного согласия.
— Карл! Карл, душа моя!.. работай… — хрипел Аркадий Викторович, воюя не с пенетратором, а с собственным телом, предательски отказывающим больному бомбардир-майору. — Карл, гадюка!.. работай, милый, давай…
Маэстро Карл работал.
Но в одиночку не справлялся.
Взгляд маэстро, обращенный к Эмме Лаури, можно было истолковать единственным образом. Эмма фигурировала в контракте между «Filando» и Мальцовым, где стояли подписи обоих кукол. У нее имелся доступ к графу. На всякий случай, ибо Карл Эмерих был предусмотрителен.
— Чтоб вы все сдохли!
Трудно сказать, кому именно адресовался вопль блондинки, когда Эмма вцепилась в его сиятельство, подхватывая пучок моторика. Зато Аркадий Викторович мигом воспрял, увеличивая чувствительность голоформы, наклоняясь вперед и раскачиваясь, словно сектант на молитве. Почти, уже почти вышло…
Увы, «игры в четыре руки» хватало на пределе.
И тогда Лючано перехватил второй умоляющий взгляд маэстро.
На раздумья времени не оставалось. Чувствуя себя на обрыве, перед прыжком в ледяную воду, Тарталья ринулся к графу. Он схватил Мальцова за дрожащие плечи, пренебрегая этикетом и приличиями.
— Вы согласны, чтобы я…
— Согласен, сатана тебя заешь!..
— Вы даете согласие на контакт?..
— Да!
— Вы…
Втроем невропасты сотворили чудо. Королева Боль улыбнулась, решив сегодня не создавать проблем любимому подданному. Лючано работал с наслаждением, виртуозно, как не работал никогда в жизни. Граф Мальцов мог быть доволен — мало кому доводилось служить объектом сразу для троицы кукольников.
Он и был доволен, отставной вояка.
Более того — он был счастлив.
Яхта сделала сложный маневр, в результате чего искрящийся вихрь оказался строго по левому борту. И батарея плазматоров из открывшихся портов шарахнула по лже-полковнику прямой наводкой. А потом — еще раз, сминая и рассеивая.
— Есть!.. есть, жечь твой прах…
Венечка упал на спину и потерял сознание.
Потом Лючано будет ломать голову, вспоминая: получил он от графа третье, решающее согласие или нет и чудо произошло на самом деле?
Но вскоре оставит это пустое занятие.

Глава седьмая
Рейд

I

— Помпилианский раньше учил?
— Нет, господин медикус-контролер.
— А на каком языке я сейчас с тобой разговариваю?
Тарталья задумался. А действительно, на каком?
— На помпилианском?
В его голосе не прозвучало особой уверенности.
— Посмотрите на этого раба! — Медикус-контролер весело расхохотался, хлопнув себя по коленке. — Он не знает, на каком языке говорит!
Затем, мгновенно став серьезным, он вновь нырнул в пульсирующие недра спирального нейротомографа, откуда объявился минуту назад, чтобы задать Лючано пару странных вопросов.
Тарталья не знал, является ли медикус-контролер просто корабельным врачом или заодно выполняет дополнительные, не свойственные обычным докторам функции? Но вызову на медосмотр обрадовался: хоть какое-то разнообразие.
Вместо монотонной «гребли» в ходовом отсеке, работы на камбузе, уборки помещений…
«Рекомендованный досуг» — помпилианцы скорее откусили бы себе языки, чем назвали бы его «свободным временем»! — периодически выпадая рабам, проходил вымученно. Хочешь, смотри визор — те каналы, что включил дежурный. Большинство народа часами пялилось на бесконечные похождения героев «Святой Агнессы» или «Предупреди заранее». Хочешь — разминайся на портативных тренажерах, как в вудунской тюрьме. Особой надобности в физкультуре не возникало: спали рабы в тонус-коконах, которые во сне стимулировали мышцы лучше всякой гимнастики. Лючано даже сбросил живот и перестал сутулиться.
— Забавно, очень забавно…
«Что он увидел в мониторе? — Тарталья делал вид, что если чего и ждет от жизни, так это конца осмотра. — Когтистого Лоа? Вряд ли. Может, я болен экзотической болезнью? Тогда экс-легату придется меня лечить — не за совесть, конечно, но за страх предстать перед судом. Если с рабом Борготтой что-нибудь случится… если состояние нашего дивного организма и чудесной психики по истечении срока наказания не будет соответствовать исходной матрице…»
Лючано ухмыльнулся со злорадством.
По крайней мере, на это он еще был способен.
Однако врач не обратил на ухмылку раба никакого внимания, и все злорадство пропало втуне. Кажется, медикус-контролер хотел еще о чем-то спросить обследуемого — но передумал.
Не глядя, он ткнул пальцем в сенсор коммуникатора.
— Гай? Зайди ко мне, когда сможешь…
И махнул рукой «клиенту»:
— Раздевайся и лезь сюда.
Забираясь в диагностическую капсулу, Лючано вспоминал свои попытки заговорить с другими рабами. Крах надежд едва не вверг его в тяжелейшую депрессию. Общаться с себе подобными на галере мог лишь законченный псих. На него смотрели с непониманием, молча отворачивались или отвечали односложно. Лишь немногие пытались хоть как-то поддержать беседу — но их тоже не хватало надолго.
Очень скоро выяснилось: те, в ком не угас интерес к общению, — новички.
Вроде Тартальи.
Брамайни Сунгхари, соседка по «гребной скамье», попала в рабство за долги мужа около полугода назад. Ее трижды перепродавали из рук в руки, пока она не очутилась на «Этне». Близнецы-гематры, десятилетние Давид и Джессика, стали рабами всего три месяца назад, но, как это произошло, рассказывать не желали. Зато охотно вступали в разговоры на другие темы.
— Нам нужно общаться с людьми, — заявила Джессика, серьезная, как распорядитель похорон. Ее неморгающий взгляд поначалу угнетал Лючано, но спустя неделю он привык. — Иначе мы будем деградировать и станем совсем глупыми.
— Наши взрослые в таких ситуациях умеют работать сами с собой. Ставят себе задачи и их решают, — поддержал ее брат. — Или разделяют сознание на две квазиличности и играют в многослойные ассоциации. А мы маленькие, мы не умеем. Нам нужно прямое общение.
— Да. Чтобы нам ставили задачи, а мы их решали.
— Я бы с удовольствием, — улыбнулся детям Лючано. — Но я не знаю, какие задачи вам ставить. Сколько будет триста двадцать пять умножить на семь тысяч шестнадцать?
— Два миллиона двести восемьдесят тысяч двести, — хором ответили близнецы. — Это не задача. Это детская «погремушка». Для сосунков.
— Ну, если для сосунков… Знаете, дорогие мои, я думаю, вы вполне можете ставить задачи друг другу.
— Не можем. — Давид печально вздохнул. В лице его на миг пробилось что-то от нормального мальчишки. Только очень грустного. — Мы слишком похожие. Когда я спрашиваю Джессику — она уже знает ответ. И я знаю. Мы думаем одинаково. Ну… почти одинаково. На девяносто три процента.
— Вы надеетесь снова стать свободными?
Задавая этот вопрос, он понимал, что тычет пальцем в открытую рану. И делал это намеренно. При беседе с маленькими гематрами все время хотелось затрагивать животрепещущие, эмоциональные темы — иначе казалось, что говоришь с машиной.
К сожалению или к счастью, но ответ Давида был прост и скучен:
— Мы считали. Вероятность — семнадцать процентов.
— Только это неточно, — вмешалась Джессика. — Слишком много факторов. Погрешность…

— …Что тут у вас, Лукулл?
Предавшись воспоминаниям, Лючано проморгал момент, когда в медотсеке объявился Гай Октавиан Тумидус собственной персоной. А вместе с ним — еще двое: приземистый крепыш и статная брюнетка в деловом костюме.
— Вот, полюбуйтесь. Чрезвычайно любопытный экземпляр, — врач кивнул в сторону Лючано, лежавшего в прозрачной капсуле нагишом.
Тумидус мазнул по «экземпляру» равнодушным взглядом.
— Обычный раб. Что в нем любопытного?
В голосе экс-легата сквозило плохо скрываемое раздражение. Кавалера, понимаешь, ордена Цепи и малого триумфатора оторвали от важных дел ради какого-то никчемного раба!
— Он говорит на помпилианском.
— Натаскался за это время. Лукулл, ты меня удивляешь…
— Он хорошо говорит. Практически свободно. Хотя никогда не учил язык раньше.
— Все клейменые рабы быстро учат язык хозяев! — буркнул крепыш. Краснощекий, с поросячьими глазками, с брюшком, нависшим над поясным ремнем, он являл собой полную противоположность стройному, подтянутому Тумидусу. — Лукулл, ты это знаешь лучше нас.
— Знаю. Но не за десять дней! И не в таком объеме.
— Может, у него способности к полиглоссии…
— Тогда его способности — исключительные! Он не сразу сообразил, на каком языке я к нему обращаюсь! Я тут посмотрел его синапсы…
— Возможно, раб сам что-то прояснит? — подала брюнетка дельную мысль.
Выглядела она потрясающе. Легкий макияж-«невидимка», правильные черты лица хранят вежливо-заинтересованное выражение. Высокая прическа уложена волосок к волоску — настоящее произведение искусства. Жесты выверены и грациозны, костюм сидит идеально…
При всем этом брюнетку нельзя было представить в постели.
Воображение отказывало.
«Малыш, о чем ты думаешь?» — изумился маэстро Карл.
— Вы позволите, Гай?
— Разумеется, Юлия. Он в вашем распоряжении.
Брюнетка одним движением оказалась рядом с капсулой. Не спеша приступать к допросу, внимательно оглядела раздетого Лючано — словно она, а не Лукулл, была здесь врачом.
Или покупателем, оценивающим приглянувшуюся вещь.
— Ты знаешь, почему тебе удалось быстро выучить наш язык?
— Да, госпожа.
— Рассказывай.
— Я невропаст, госпожа. Контактный импер…
— Я знаю, что такое невропаст, — с нетерпением прервала его Юлия. — Дальше!
— Когда невропаст вступает в контакт с клиентом, между ними устанавливается нечто большее, чем просто ментальная связь. Происходит… взаимослияние, в определенном смысле. Клиент этого не ощущает, в отличие от ку…
Он чуть не брякнул: «кукольника». Сочти хозяин Тумидус эту вольность злонамеренной шуткой, состоянию организма и психики Лючано Борготты грозили бы серьезные отклонения.
Несмотря на приговор киттянского суда.
— Я хотел сказать, от курирующего сеанс невропаста. В частности, идет проникновение в речевые центры мозга — это необходимо для вербальной коррекции.
— И ты сразу выучиваешь чужой язык?
— Не сразу, госпожа. Я его знаю, пока нахожусь в контакте с клиентом. В том объеме, в каком его знает клиент. Хозяин Тумидус читал речь на помпилианском — и я прекрасно справлялся, пока…
В этот миг Тарталья с размаху налетел на непреодолимый барьер, поставленный экс-легатом. Владелец «Этны» не желал, чтобы раб распространялся о сеансе контактной имперсонации, случившемся в стенах военно-космической школы на Китте, сеансе, который стоил одному службы, а другому — свободы.
Лючано закашлялся.
Возникшей паузы хватило, чтобы поток мыслей, обращающихся в слова, плавно обогнул барьер и потек дальше, не касаясь больше скользкой темы.
— …пока контакт не прервался. Я и прежде работал с представителями вашей расы. — Очень хотелось добавить «…и в тюрьму из-за них попадал!», но Лючано поостерегся. — Это, госпожа, как зерно.
— Зерно? — не поняла ослепительная ледышка Юлия. — При чем тут зерно?
— Зерно, которое ждет внутри тебя. Если начать его поливать, удобрять, согревать — оно быстро прорастет. Для прорастания зерна полиглоссии мне нужна языковая среда. Или постоянный ментальный контакт с носителем языка. Хозяин Тумидус в контакте со мной — я ведь его раб. Поэтому…
— Достаточно.
Тарталья послушно замолчал.
— Лукулл позвал нас не зря, — обратилась Юлия к мужчинам. Она вела себе так, словно была рождена для командования и «Этна» принадлежала ей, а не экс-легату. — Действительно, забавный экземпляр. Способности невропастов, как известно, — бледная тень наших. И тем не менее мы не в силах изучить языки и наречия рабов «под клеймом», просто находясь с ними в контакте. Столь впечатляющая быстрота обучения…
— Мне, например, это неизвестно. Насчет бледной тени. — Крепыш явно не был впечатлен рассказом Тартальи и словами брюнетки. Таланты к языкам, особенно у рабов, не входили в сферу его увлечений.
Экс-легат тоже не разделял энтузиазма Юлии.
— Очень хорошо. Мы выяснили, что хотели. Теперь предлагаю вернуться в мои апартаменты и продолжить совещание. Нам нужно еще скоординировать действия эскадры…
— Но это же уникум! — Брюнетка впервые повысила голос. — Учитывая не только его способности к языкам, но и то, что случилось с вами, Гай, во время сеанса…
Тумидус побледнел. Пальцы его сжимались и разжимались, как если бы он душил кого-то — скорее всего, слишком осведомленных брюнеток.
— Простите, Гай. Я не хотела вас обидеть. Знаете что? Если этот раб вам неинтересен, продайте его мне.
— Очередной экспонат для твоего знаменитого паноптикума? — хохотнул крепыш.
— Я собираю не просто экспонаты, любезный Тит. Мои индагаторы исследуют экземпляры, имеющие уникальные отклонения от нормы, и, между прочим, добились ряда значительных успехов. Помпилии нужен прорыв в области пси-технологий. Мои лаборатории…
— Сдаюсь, сдаюсь! — Тит шутливо поднял вверх руки, капитулируя. — Твои лаборатории — залог процветания Империи. А для исследований тебе требуются легионы всяческих уродцев, мутантов и ненормальных. Конечно же, для изучения, а отнюдь не для того, чтобы хвастаться перед знакомыми своей кошмарной коллекцией. Гай, уступи Юлии этого раба! Зачем он тебе?
— Он не продается, — отрезал Тумидус. Чувствовалось, что разговор ему неприятен.
— Это не деловой подход, — кабаном попер в атаку Тит, желая потрафить брюнетке. — Все имеет свою цену. Особенно — рабы. Сколько ты за него хочешь, Гай?
Юлия отошла в сторонку, наблюдая за намечающейся ссорой. «Она знает! — догадался Лючано. — Знает, что Тумидус не может меня продать. Эта стерва изящно стравила гордеца Гая с тупицей Титом. Выходит, красотка получает удовольствие не только от кунсткамеры с уродами вроде меня…»
— Я же сказал: раб не продается.
Чувствовалось, что экс-легат с трудом удерживается от взрыва эмоций.
Медикус-контролер Лукулл тактично перебрался в дальний конец медотсека, дабы не мешать переговорам высоких сторон. Его статус в этой компании был рангом пониже.
— Назови цену!
— Я не желаю разукомплектовывать энергоресурс «Этны»!
— Я дам тебе двух рабов за столь ценный экспонат. Трех! Разрази меня протуберанец, я дам десять! Что скажешь, Юлия? Ты примешь от старины Тита такой подарок?
Юлия с улыбкой кивнула.
— Меняемся, Гай! А то превратишь его за год-другой в робота — и наша наука понесет невосполнимую утрату!
Незнакомое слово «робот» резануло слух. Что оно значит? Безусловно, ничего хорошего. Во что собираются превратить Лючано Борготту?!
— Не паясничай, Тит. Я же сказал…
— Я — паясничаю?! Нет, это я, Тит Атрокс — паясничаю?! Это оскорбление!
— Если вы считаете себя оскорбленным, я к вашим услугам…
— Гай! Тит! Прекратите! Вы собираетесь вызвать друг друга на дуэль из-за раба?! Постыдитесь! — Брюнетка легко завладела вниманием обоих мужчин. Ее голос обрел глубину, наполнился обволакивающими, успокаивающими обертонами. — Если Гай не желает уступать мне принадлежащую ему по закону собственность — это его право. Я не настаиваю. Идемте, нам есть что обсудить перед рейдом.
Брюнетка с величием королевы прошествовала к двери. Мужчины, сердито косясь друг на друга, последовали за ней. В дверях Юлия задержалась, вопреки этикету пропустила скандалистов вперед, обернулась и — Тарталья не поверил своим глазам! — с лукавством подмигнула ему.
Именно ему, и никому другому.
Рабу.

II

«Сегодня, малыш, ты узнал много нового», — сказал маэстро Карл.
Нравоучительный тон маэстро вызывал раздражение.
«Это точно! — поддержал Гишер, деловитый, как всегда. — Меня, например, заинтересовала коллекция стервозной брюнетки. Таинственные, значит, лаборатории? Где изучают аномальные потроха „мутантов“? Если Галактике чего-то и не хватало, дружок, так только прорыва агрессивных рабовладельцев в области пси-технологий!»
«Цыц! — огрызнулся Лючано. — Взяли манеру: лезть вовсе дырки…»
От глобальных проблем ему в данный момент было ни холодно, ни жарко. Зато имелся прекрасный повод для злорадства. Умница Юлия болезненно щелкнула по носу заносчивого Тумидуса, дав понять, что экс-легат тоже несвободен в своих действиях.
И зависим, как ни унизительно это звучит, от собственного раба!
Впору, с одной стороны, аплодировать брюнетке за доставленное удовольствие, а с другой — опасаться, что взбешенный хозяин выместит злость на безответном рабе. Однако и тайны, и злорадство, и опасения маячили на самой периферии сознания.
Центральное место занимала иная мысль:
«Что еще за „роботы“? Что Тумидус со мной сделает?! И что делать мне?»
Маэстро Карл и Добряк Гишер, обидевшись, молчали.
Кто даст ответ? — никто.
Впрочем…
Медикус-контролер Лукулл закончил осмотр и выставил Тарталью из медотсека за час до окончания «рекомендованного досуга» его смены. Третья палуба, «стойло» № VII. Близнецы-гематры желали вопросов? Задач? Он пойдет им навстречу!
Тарталья не слишком надеялся на успех, но попытаться стоило.
Давид с Джессикой словно только его и дожидались. Когда Лючано подошел, дети вынырнули из простенького игрового «киселя», в мгновение ока завершив партию в «шинбейт» — многомерные облавные шашки.
— Мы тебя ждали!
— У тебя есть для нас задачи?
— Да. Кто такие «роботы»?
Несмотря на всю скудость мимики юных гематров, Лючано увидел, как их лица делаются скучными-скучными. Они ожидали чего-то сложного, интересного, а тут…
«Но это значит, что им известен ответ!» — вмешался маэстро Карл.
— Дрянь-вопрос, — уныло сообщил Давид.
— У нас дядя по экономике Помпилии монографию писал.
— А мы ее читали.
— И что там насчет «роботов»?
Джессика сощурилась и забубнила:
— …рабов, у которых уровни пси-составляющих субъективной свободы достигли в процессе энергетической эксплуатации неотторжимого естественного минимума, помпилианцы называют «роботами». Слова «робот» и «раб» — однокоренные. Однако они связаны не только морфологически, но и семантически. Состояние «робота» является финальной точкой либертатной деградации раба, когда векторное пространство степеней субъективной свободы свертывается…
Перебив сестру, Давид внес и свою лепту:
— Раздел III, «Принципы тотального контроля», глава 12. Первый абзац сверху, перенос с предыдущей страницы.
— А попроще нельзя? — взмолился Лючано. — Пси-составляющие свободы… Кошмар! Это что за зверь?
Дети глядели на него с жалостью, как на умственно отсталого. Взрослый человек, а не понимает элементарных вещей!
— Не свободы, а субъективной свободы, — поправила Джессика. — Объективную свободу человека можно ограничить внешними факторами. Например, связать. Или посадить в тюрьму. Или поставить в угол. — Она продолжала апеллировать к дядиной монографии, но последнее сравнение добавила от себя. — Эволюция помпилианцев дала им доступ к внутренней, иначе субъективной свободе человека. К свободе мыслей, желаний, стремлений, намерений, воспоминаний, чувств, свободе выбора… Ой, дальше я забыла!
Девочка очень расстроилась, но быстро нашла оправдание:
— Ну ничего, мне простительно, я еще маленькая…
— Нет, это какая-то ерунда! По-вашему выходит, «Этна» летает на энергии свободы?!
— Не по-нашему, а по-дядиному. — В точности формулировок Джессике не было равных. Она даже чуточку раскраснелась, настолько приятной оказалась разработка поставленной задачи. — И не на энергии свободы, а на процессе коллапсирования жизнеобразующих энергий при переходе их в мертвую, статичную систему менталообразов…
— И не только «Этна», но и все остальное на этом летает, — подвел итог Давид. — Я имею в виду: у помпилианцев. Летает, ездит, дает свет и так далее. Поэтому на «Этне» в ходовом отсеке сидим мы, инопланетники, а не потомственные рабы из инкубатора. Инкубаторские — с рождения «роботы», из них много не выжмешь.
Лючано мало что понял, кроме главного.
— Сколько?! За какое время человек превращается в «робота»?!
— Хорошая задача.
— Сложная.
Выражения лиц близнецов изменились едва заметно, но Лючано чувствовал: они счастливы. Пожалуй, бедная сиротка, замученная мачехой и тяжелой работой, была бы менее рада, дай ей добрая волшебница шанс поехать на бал к королю.
— Вы можете это вычислить?
— Для конкретного человека? — уточнил Давид.
— Да. Для меня.
Джессика переглянулась с братом.
— Мы попробуем, — осторожно сообщила она. — Говорю ж, мы еще маленькие.
— Нам потребуются дополнительные данные, чтобы провести расчет. Мы слишком мало о тебе знаем.
— И расчет не будет точным.
— Мы и для себя с большой погрешностью рассчитали…
— Плевать на погрешность! Сколько у вас вышло?
— При сохранении прежней интенсивности эксплуатации — одиннадцать месяцев. Плюс-минус три недели.
От бесстрастности, с какой Давид сообщил срок, оставшийся близнецам до окончательного превращения в «роботов», Лючано передернуло.
Знать бы еще, отследит ли суд на Китте через три года «либертатную деградацию» осужденного Борготты! И если отследит, то сочтет ли ее веским основанием для обвинения и последующего наказания Тумидуса…
«Не думаю, малыш, — сказал маэстро Карл, — что тебя в тот момент будут интересовать такие пустяки. Тебя вообще мало что будет интересовать, уж поверь моему слову…»
— Хорошо. Что вам нужно обо мне знать?
— В идеале все, — пожали плечами близнецы.

III

Завтрак состоял, как обычно, из кружки воды, тюбика с «миксом» и брикета белково-витаминного концентрата. На вкус и по консистенции — точь-в-точь сырая глина, перемешанная с соплями, но, говорят, очень полезно и питательно.
А в качестве десерта рабам были предложены беготня и суматоха.
— Всем занять места согласно расписанию стыковочного маневра!
Все заняли, пристегнулись и взялись за «весла».
— Второй ярус, правый ряд — отдыхать!
В числе прочих счастливчиков Лючано покинул ходовой отсек, забрался в спальный кокон и принялся честно копить силы. Минут через десять корабль качнуло. «Стыковка, — догадался Тарталья. — Кто-то пожаловал к хозяину Тумидусу…»
— Резервная смена поступает в распоряжение гостей «Этны»!
Акустика прибавила громкости:
— Первая палуба, грузовой шлюз! Срочно!
Спеша по коридору, Лючано с удивлением отметил, что испытывает интерес к происходящему. И обрадовался. Обрадовался своей собственной, а не наведенной, «клейменой» радостью. Значит, превращение в «робота» идет не так быстро, как он боялся. Дети определили себе срок в одиннадцать месяцев. Посмотрим, что даст расчет для него. Он все-таки взрослый, битый жизнью человек, он пытается сопротивляться, ему помогают…
Да, ему помогали. Ворочая «весло», прорываясь сквозь стыдное счастье подневольного труда, застилавшее сознание хмельным туманом, он вспоминал. Урывками, клочками — как мог, как получалось. Спасибо татуировке Папы Лусэро. Самое светлое, дорогое или хотя бы просто яркое, что происходило с ним за сорок семь лет, — украдкой, минуту за минутой.
Так нищий бережет свои лохмотья, потому что больше ничего не имеет.
Добродушно ворчала тетушка Фелиция — мол, много сладкого есть вредно! — но потом, сдаваясь, выкладывала на тарелку еще один щедрый ломоть земляничного пирога. Лицо марионетки оживало под резцом и кистью, и малышу Лючано хотелось прыгать от восторга: получилось, получилось! Маэстро Карл делился с юным невропастом премудростями и тонкостями искусства, они вели долгие беседы с Добряком Гишером под двумя кемчугскими лунами; и счастье плескалось в глазах графа Мальцова, когда батарея плазматоров с ювелирной точностью всаживала залп за залпом в искрящегося «оборотня»…
Они были здесь, с ним, в его мыслях, в его памяти.
Их помощь, воспоминания о них не давали Тарталье сдаться, опустить руки, соскользнуть в серую бездну апатии, перемежаемую вспышками рабского фальш-счастья. Он еще не стар, у него полжизни впереди. Срок, отмеренный судьбой, он проживет человеком. Свободным человеком. Он помнит, как это: радоваться жизни без ядовитых инъекций клейма.
«Я выдержу. Я не забуду».
— …Четверками — в шлюз.
Лючано уже знал: раб выполняет распоряжения любого помпилианца, если они не противоречат приказу хозяина. И, как говорят в скверных боевиках, сопротивление бесполезно.
«Интересно, — размышлял он на бегу, — возможен ли суицид среди невольничьего контингента?»
«И не думай!» — хором предупредили Гишер с маэстро Карлом.
— Приступить к погрузке!
Странные гости посетили галеру. Выправкой эти помпилианцы не блистали, форму носили полувоенную, без знаков различия, зато все поголовно были вооружены. Не табельным оружием, а, что называется, с неба по звездочке: армейские лучевики, полис-разрядники, тяжелые парализаторы. Ходили гости так, словно походку им делали по общему лекалу: с нарочитой расхлябанностью крупного хищника. Одни щеголяли хитро подстриженными бородками, другие — бакенбардами, похожими на щетки, третьи — бриты наголо…
Экс-легат и корабельные офицеры «Этны» выглядели совсем иначе.
Гражданские «косят» под военных? Вряд ли. Несмотря на воцарившийся хаос, пришельцы, заполонившие коридоры галеры, производили впечатление профессионалов.
Наемники?
Корсары-маландрины?
«Стерва Юлия в медотсеке что-то обронила насчет „рейда“…» — вздохнул Лючано, надрываясь под тяжестью груза. Неподъемные ящики без маркировки приходилось тащить вручную, вчетвером каждый. В ангаре рабы складывали ношу на тихоходные, но мощные платформы-антигравы — те по мере заполнения выстраивались в цепочку и скрывались в разверстых чревах десантных ботов.
Жаб принудительно набивали икрой.
Внутренняя сеть оповещения каждую минуту разражалась лающими командами:
— Старшему штурману! Проверить и подтвердить расчет курса!
— Сервус-контролеру I класса Марку Славию! Срочно прибыть в капитанскую рубку!
— Готовность бортовых систем вооружения!
— Есть!
— Либер-центуриону Тарквинию Муллу! Доложить о сроках окончания погрузки!
Поток ящиков иссяк, и резервную смену отправили на построение.
— Все, кто пробыл в рабстве меньше года, — два шага вперед, — скомандовал «трехглазый» сервус-контролер, имени которого Лючано не знал до сих пор. К чему рабу знать имена всех, кто им командует? Дело раба — молча выполнять приказы.
Строй качнулся. «Новичков» оказалось больше двух десятков.
— Кто в рабстве шесть месяцев и меньше — еще два шага вперед.
Осталось одиннадцать. «Трехглазый» прошелся вдоль короткой шеренги.
— Ты, ты, ты и ты, — во лбу сверкнул «циклоп», фиксируя выбор, — бегом в навигаторскую рубку. Пятая палуба. По прибытии доложитесь любому из навигаторов.
Тарталья оказался вторым «ты».
В рубке их четверку — «квартет», без особого веселья пошутил Лючано, воспринимая шутку как крошечную, но все-таки степень свободы, — долго рассаживали вокруг странного устройства, схожего с прорезиненной каракатицей. Наконец толстяк-навигатор с удовлетворением хмыкнул, нажатием кнопки выдвинул из каракатицы знакомые штанги, только размером поменьше — и велел рабам взяться за «весла».
— Свежатина! — Он хлопнул Лючано по плечу. Так хлопают машину новой модели или стену только что купленного дома, но никак не живое существо. — Всадник молодец: в случае чего свежачок вынесет. Ладно, скоро все трюмы ботвой забьем…
Под Всадником, наверное, подразумевался Гай Октавиан Тумидус.
— Молчи! — рявкнул на коллегу второй навигатор. — Сглазишь!
Толстяк пригладил редкие волосы.
— А я не суеверен. Я в пятницу родился…
Он был не суеверен, но сентиментален: над его приборной доской вертелся «хрустальный» мемо-кубик, в глубине которого улыбались женщина и двое детишек, мальчик и девочка.
Чувствуя, как ортопласт рукоятей прирастает к ладоням, попутно качая в организм питательные растворы — обеда, само собой, не предвиделось; морщась от ставшего привычным жжения в татуировке Папы Лусэро, Тарталья внезапно задумался о странном. Свобода — свободой, надежды — надеждами, но насколько было бы легче, относись помпилианцы к рабам с презрением, насмешкой, брезгливостью или с каким-то другим, но человеческим, живым чувством.
Трудно, почти безнадежно ненавидеть господина, который не делает различий между тобой, штурмовым ботом, автопогрузчиком и запасным блоком питания.
Крыша над головой, сытое брюхо, спальные тонус-коконы, «рекомендованный досуг», гарантированная радость труда, отсутствие наказаний, телесных и ментальных, за полной ненадобностью карать и запугивать — сколько людей согласились бы променять свое нищенское существование на «клейменый» рай?
Ты-то чего трепыхаешься, кукольник?
Что, твоя прежняя жизнь была слаще?
Привыкнув к постоянству двух внутренних голосов, маэстро Карла и Гишера, Лючано никак не ожидал, что в глубине души таится еще и третий — вот эта убедительная сволочь, хитрая тварь, во всеоружии беспроигрышных аргументов.
Изыди, беспомощно подумал он.
Хорошо, согласилась сволочь. Но я вернусь, кукольник.

IV

…Галера шла в тумане.
Седые пряди клубились вокруг бортов. Тускло горел кормовой фонарь. У взведенных 30-фунтовых камнеметов на баке дежурили их расчеты, трезвые и суровые. Шли только на веслах, как в бою, — все три мачты, кормовая, главная и носовая, стояли голые, напоминая деревья зимой.
Даже флаг был спущен.
Плеск воды под лопастями весел напоминал чмоканье голодного идиота, дорвавшегося до миски с кашей. Облака цеплялись за верхушки мачт. Временами в них начиналось движение — казалось, повар шумовкой перемешивает вскипевший кисель, пытаясь справиться с комками. Тишайший хохот, сопровождавший эту небесную катавасию, заставлял гребцов вздрагивать и озираться по сторонам.
От хохота ныли зубы, а в боку начиналось колотье.
Кожу саднило, как если бы в воздухе летали полчища гнуса, забиваясь под одежду и впиваясь в плоть мириадами тоненьких хоботков. Избавиться от воображаемого жужжания насекомых не мог никто. В ушах стоял звон, от него кружилась голова, и рукоять весла делалась мокрой, скользкой, извиваясь словно змея.
— Держать язык за зубами! — предупредил заранее капитан.
Ослушаться не посмел никто. Хотя у многих возникала нервная болтливость, и удержаться от разговоров было труднее, нежели терпеть, когда свербит, и не почесаться.
Ожог от татуировки вернул Лючано к действительности. Вернул не полностью — туман, кипень в облаках и чмоканье за бортом остались, но сейчас Тарталья ясно понимал, где он и кто он на самом деле.
«Я сижу в навигаторской рубке „Этны“, возле „каракатицы“. Я держусь за „весло“. Я смотрю в спины навигаторов и на обзорники систем внешнего наблюдения. Я — Лючано Борготта, и я ничему не рад, чтоб вас всех в коллапсар засосало…»
Его больше не удивляло рабское расслоение личности, когда он воспринимал себя гребцом на морском судне, память о котором осталась разве что в исторических справочниках.
«Наверное, таким образом сознание защищается от нормальных для „робота“, но противоестественных для человека ощущений…»
Деградация наркомана, тонущего в галлюцинациях.
«Свежатину» пригнали в рубку в качестве аварийных батарей. Если энергообеспечение корабля пострадает в случае непредвиденной коллизии, здесь сумеют завершить РПТ-маневр, удержав курс и направив «Этну» в безопасное место.
«Куда же мы идем, при таких мерах предосторожности?..»
…А галера все раздвигала туман острым, изогнутым носом.
Извилистый фарватер требовал пристального внимания лоцмана. Чувствовалось, что здесь, в местах темных и скрытных, ходили редко, если ходили вообще. Прислушиваясь к тихим, еле различимым взвизгам кларнета, гребцы правой и левой стороны по очереди поднимали весла. Корабль делал поворот, огибал невидимые мели, уворачивался от зубастых скал — и двигался дальше.
Вор крался в темноте по чужому дому.
Лиса подбиралась к курятнику.
А в кисельных облаках хохотали комки, взмахивая перепончатыми крыльями. Чмокала вода — густая, черная, запекшаяся по гребням волн. Вот мелькнуло тело: глянцево-мокрый шланг раздвинул чернила, булькнул, изогнулся петлей, сверкнул откуда-то глазом — оранжевым с зеленой прорезью сердцевины.
И сгинул, как не бывало.
Шумно выдохнули два гребца, брат и сестра, совсем еще дети, и капитан не стал их бранить или наказывать. Капитан сам побагровел от удушья при виде глазастого шланга.
— Скорость?
— Шесть с половиной узлов…
— Прибавь, Марк…
Толстяк-навигатор тихо молился, прикипев взглядом к дисплею. Он мерил скорость и расстояние иначе, чем на галере, плывущей по ту сторону реальности — свет, сверхсвет, световой год, парсек… — но страх не имеет изнанки.
Жена и двое детей улыбались из мемо-кубика. Навигатору хотелось однажды вернуться к ним. Вернуться — богатым.
Это означало — иметь множество рабов.
«Возможно, — думал Лючано Борготта, резервный аккумулятор к навигационному пульту, — для каждого отдельного помпилианца наличие рабов — физиологическая потребность. Возможно, им без нас плохо: они болеют, мучаются, испытывают дискомфорт. Опять же мы бываем разные: потомственные, свежатина, „роботы“… Власть или симбиоз?..»
Татуировка Папы Лусэро клыками десятка бешеных гадюк впилась в плечо, и он проклял себя за это предательское «мы».
А галера шла через незнакомые, смутные воды.
Космос чмокал, кипел и сверкал одиноким, опасным глазом.
— Есть выход на реперную точку!
— Отлично. Наложение наблюдаемых ориентиров на зафиксированные разведчиком?
— 99,9%, с учетом координатной поправки.
— Проверить расчет траектории для РПТ-маневра!
— Проверка произведена. Рассчитанный ранее курс подтвержден. Дальность прыжка — 2,5 стандартного светового года, со входом в систему за орбитой четвертой планеты.
— Приготовиться к РПТ-маневру. Даю отсчет…
Только сейчас, окончательно вынырнув из туманных фьордов, где во мгле, рядом с судном, скользили жуткие силуэты, в навигаторскую рубку «Этны», Лючано заметил — они не одни в окружающем пространстве.
Нет-нет, никаких чудовищ, рожденных сном разума!
Близко к «Этне», слегка подсвечены опалесценцией газопылевого облака, угасающей за кормой, и холодным, колючим мерцанием ближайших звезд, плыли еще шесть кораблей. Две одноярусные галеры, две биремы, одна монументальная трирема — и звездолет, класс которого, не будучи специалистом, Тарталья определить затруднился.
— …два… один… ноль.
Картина на обзорниках, дающая полную иллюзию космоса, раскинувшегося вокруг, поползла: сперва медленно, потом быстрее и быстрее. Корабли-союзники «висели» возле «Этны» как приклеенные, синхронно набирая скорость. Это значило, что там, в иллюзорном море, выбравшись из коварных проливов, эскадра ускоряла ход. Кларнет держал нервный ритм, и гребцы старались изо всех сил, с радостью налегая на весла, подставляя лица соленому ветру.
«А вдруг, — задумчиво предположил маэстро Карл, — настоящая действительность пахнет морем и свистит дудкой на баке? Космос — лишь бред помраченного рассудка? Бред целой цивилизации? Мы бредим, иногда, урывками видя настоящее — и не доверяя ему… Почему бы и нет?»
«По кочану! — оборвал тираду маэстро грубиян Гишер. — Хочешь сходить с ума, сходи сам. А цивилизацию сюда приплетать не надо. Эх, отчего на всех умников не хватает решеток?..»
Лючано вздохнул.
Меньше всего ему хотелось сейчас участвовать в философском диспуте.
К счастью, РПТ-маневр накрыл его колпаком, отсекая лишнее. Звезды на обзорниках вспыхнули, сливаясь в сплошные полосы огня; сознание размазалось по телу, как масло по ломтику хлеба, и Вселенная с наслаждением принялась жевать этот бутерброд. Лючано сделался центром «Этны» и завис в кричащей паузе между мгновениями — словно галера угодила под разряд межфазника.
Миг длился вечность.
Вечность спрессовали в единый миг.
Банальность превратилась в откровение.
Бытие с изумлением моргнуло. Соринка «Этны» выпала из его прослезившегося ока — за два с половиной световых года от входной точки разрыва пространственной ткани.
— Есть вход в систему!
— Проходим орбиту четвертой планеты. Начинаем торможение.
— Запустить сканирование. Нас интересует вторая планета.
— Вторая планета — есть засечка. Производим коррекцию курса.
— Расчетное время выхода на орбиту — пятьдесят четыре минуты!
— Вы готовы к веселью, друзья?
— Либер-центурион Мулл! Отставить разговорчики!
— Молчу, молчу…
Толстый навигатор откинулся на спинку кресла, вытер пот со лба.
— Проскочили. — Голос его дрожал. — Говорю ж, в пятницу родился… Ну, теперь не работа — баловство. Хватай-тащи! Верно говорю, Всадник нам за этот рейд долю поднимет. Трассу нарезали, как по канату над пропастью…
— Тыщу раз говорил тебе: не загадывай! Глаз у тебя, урода!..
— Не пыхти, Анк! — Толстяк подмигнул взбешенному напарнику. — Задворки Галактики, тишь да гладь. Ни одна зараза об этой плантации не знает, кроме нашего разведчика. Мирок, судя по отчету, не бей лежачего: потенциальные техноложцы, I уровень. Серьезного сопротивления оказать не смогут. Выбираем грядку с подходящей плотностью ботвы, садимся, дергаем, грузим — и мама не горюй! Проход через облако отработан, чешем домой без проблем…
Эскадра замедляла ход, что благодаря компенсаторам инерции практически не ощущалось; бело-голубой шар, возникнув на центральном обзорнике, увеличивался в размерах.
— Выходим на орбиту…
— Запустить зонды!
— Панорамное сканирование?
— Есть!
Подавшись вперед, Лючано вглядывался в обзорник. Там плыли, наполовину скрытые рваниной облаков, незнакомые континенты и океаны. Ему мерещилось страшное: под ними — Борго, родная планета Тартальи. Именно так она выглядела из космоса, когда он впервые покидал ее с маэстро Карлом.
Это на его родину сейчас рухнет помпилианский десант.
Чушь, глупости! Очертания материков совсем иные. Да и вообще, Борго находится на другом краю Галактики. Это чужая планета! И Лючано Борготте нет никакого дела до захвата корсарами двух-трех тысяч варваров. Пока еще этот мир откроют официально, пока сюда прилетят эмиссары Галактической Лиги с верительными грамотами для установления дипотношений…
А в данный момент в неизученном окраинном секторе нет ни кораблей Лиги, ни патрулей.
«Чем ты, дружок, в состоянии помешать хозяину Тумидусу? — желчно спросил Гишер. — Ты даже слова против сказать не способен при всем желании! Да и желания особого у тебя нет, если честно…»
— Пошли данные зондов.
— Давайте.
— Состав атмосферы пригоден для дыхания. Токсичных примесей не обнаружено.
— Вирусно-бактериальная среда — в норме. Организмов, способных прорвать стандартную биоблокаду, не выявлено. Можно выходить без спецсредств защиты.
— Температурный режим — комфортный.
— Обнаружено 976 поселений аборигенов, подходящих для операции.
— Запускайте оптимизацию.
— Когда уже наконец изобретут пятимерные трюмы?! Наши яйцеголовые бьются-бьются…
— Пятимерные трюмы?
— Ну да! Чтобы всю ботву такой вот плантации одним махом…
— Ну и аппетиты у тебя, Флавий!
— Отставить болтовню на рабочей частоте!
— Есть оптимизация. Объект выбран.
— Дайте координаты и увеличение.
На обзорнике проступила координатная сетка. Изображение начало рывками увеличиваться.
— Первая итерация… вторая… третья… — бормотал себе под нос толстяк-навигатор.
Город. Мелкий населенный пункт: захолустье, вне оживленных трасс. Красные, рыжие, серые прямоугольники крыш. Хаотичное на первый взгляд переплетение улиц. Пятна зелени, желтая полоска пляжа, море с едва различимыми черточками…
Корабли? Яхты?
Город распластался на берегу бесформенной амебой, вытянул дюжину ложноножек в глубь материка, не подозревая о нависших над ним звездолетах.
— Дай полное увеличение, — обратился нервный Анк к толстому напарнику.
— Зачем?
— Все равно будем здесь до конца операции болтаться. Так хоть поглядим, пока не началось.
— Смотри, старый извращенец, — хохотнул толстяк, погружая волосатую лапищу в недра пульта. — Только не сглазь.
В следующий миг Лючано показалось, что корабль падает с высоты на город, и он невольно вцепился в рукояти «весел».
Улица. Брусчатка мостовой, узкие тротуары. Дома в три-четыре этажа с разноцветными фасадами: канареечная желтизна, салатная зелень, бирюзовый росчерк. Разными дома были не только по цвету: пузатые балкончики, окна стрельчатые, полукруглые, прямоугольные, барельефы, лепнина, узкие ступеньки парадных…
Никаких стандартов, никаких типовых проектов. С первого взгляда видно: варвары. «Потенциальные техноложцы», как выразился толстяк.
По улице проехала повозка с крытым верхом, запряженная самой настоящей лошадью. У Лючано возникло ощущение, что он внезапно перенесся на тысячелетия назад, в эпоху первобытной цивилизации. Или в Мальцовку: там ему однажды довелось кататься на аналогичной повозке. Сюда бы историков с этнографами…
Плотный человек в кургузой пиджачной паре и смешной шляпе «котелком», с тростью в руке, наклонился к витрине магазина. Рядом тут же образовался малолетний сорванец, пристроился вплотную, якобы тоже интересуясь выставленным товаром.
— Гляди, Касиус! Парень у лопуха бумажник тырит! С кредитками!
— Откуда у ботвы кредитки?! У них небось все за наличные…
— О, вытащил!
— Молодец, пацан! А лопух ушами хлопает…
Воришка, удрав за угол, корчил оттуда рожи обворованному зеваке. Человек с тростью, по мнению Лючано, сильно смахивал на маэстро Карла. А сорванец — на юного Борготту.
«Меня сюда, будь добр, не приплетай, — подвел итог Гишер. — Взял моду: аналогии выискивать. Стареешь, дружок…»
— Приступаем к началу операции, — прервал восторги навигаторов знакомый голос экс-легата Тумидуса. — Даю координаты сектора накрытия.
Изображение на обзорнике отпрянуло и сместилось. Красный пунктирный квадрат обозначил выбранный район — практически весь город, не считая хуторов на юго-западе.
— Объявляется пятнадцатиминутная готовность. Отсчет пошел. Сетка для ботов накрытия…
Навигатор Анк развернулся вместе с креслом, вспомнив про «квартет» рабов.
— Идите на первую палубу. Там доложитесь дежурному и поступите в его распоряжение.
Для Лючано было бы гораздо легче, если бы нервный Анк закричал: «Хватит прохлаждаться, бездельники!» — или просто велел: «Пошли вон!»
Нет, Анк так не сказал.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(тринадцать лет тому назад)

Мои взаимоотношения с судьбой можно определить кратко: «Я — кукла». 
Но всякий раз — разная кукла. 
Я бываю перчаточным болванчиком. Властная рука наполняет меня целиком, толкая на поступки вне моего согласия, и, опустев, я страдаю. Подчиняться — легко, вспоминать об этом — мучительно. Наверное, поэтому в таких случаях я дерзок и насмешлив. 
Защитная реакция. 
Я бываю тростевым героем. Управляющие трости создают видимость свободы, но только видимость. У этой куклы есть возможность широкого жеста, поэтому я теперь — оратор, романтик, существо возвышенное и патетическое. Если герой велик, его ведут на тростях сразу несколько человек. Одному ведущему с великим героем не справиться. 
Согласитесь, забавный нюанс. 
Я бываю марионеткой. В отличие от предыдущих кукол, в принципе не способных сопротивляться кукловоду, теперь я обладаю малой толикой собственной активности. Пусть даже это обусловлено всего лишь моим весом и инерцией. 
Вешу, следовательно, существую. 
Хрупкость марионетки — цена ее крошечной свободы. 

— Н-но, веселые!
Распутица чавкала под колесами, доедая остатки снега. Деревья на обочине вздымали к небу голые ветви, требуя одеть их в сочную, клейкую зелень, и чем быстрее, тем лучше. Небо отмалчивалось, пряча монетку солнца в карман. Грай ворон висел над головами черной, ощутимо плотной тучей, грозя рухнуть и навеки погрести под собой, в безнадежности сварливого гвалта.
Состязаясь с воронами, в деревне за рекой брехали собаки.
Так начиналась весна на Сечене, близ Мальцовки.
— Знаете, ваше сиятельство, я впервые в жизни еду на лошадях. — Лючано поежился и плотнее запахнул волчью шубу, выданную ему ключницей Матреной. Ключница, баба ядреная и себе на уме, похоже, имела виды на гостя, осыпая дарами сверх меры. — Странное ощущение. Я ожидал большего… Архаики, что ли? Романтики? Нет, не то…
В носу засвербило, и он чихнул. Граф Мальцов засмеялся:
— Вы, голубчик, отнюдь не едете на лошадях. Вы едете в фаэтоне. Кстати, будьте здоровы.
— Спасибо.
— Пожалуйста. На лошадях ездят верхом. В седле и так далее. А нас везет фаэтон с плетеным кузовом, дело рук каретного мастера Тараса Буряка. Больших денег стоит, между прочим. Кареты Буряка нарасхват: ландо, двуколки, вагонеты… А я бью эту редкость по здешним буеракам, не жалея, и рыдаю в душе. Вот спросите меня: зачем?
— Зачем, ваше сиятельство?
— Аркадий Викторович! Еще раз помянете «сиятельство», я огрею вас тростью!
— Не надо трости, я запомнил. Итак, зачем вы бьете сей ценный раритет по буеракам?
— А потому, милый вы мой человек, что йонари на дух не переносят самодвижущиеся платформы любых типов. Полагают их насилием над природой и кознями сатаны. Нам откажут в доступе, нас не пустят в скит, воспользуйся мы аэромобом или вездеходом. Я уж не говорю о том, что было бы, сиди у меня вместо кучера какой-нибудь толкач-брамайн!
— А что было бы?
— Катастрофа! Конец света!
— Тогда зачем мы вообще едем к этим вашим… как их?.. Ёнарам?
— Йонарям. Кудрявым овечкам Господа Ионы, кроткого и милосердного.
— Вот-вот. Матрена сказала, они не любят посторонних.
Вся затея с сегодняшней поездкой к каким-то сеченским староверам, нелюдимам и фанатикам, казалась Лючано полной авантюрой. Еще встретят камнями или дубьем, а мы безоружны. Полиции здесь днем с огнем не сыскать, полицмейстер в Мальцовку разве что пьянствовать заезжает — красный, пузатый, громогласный…
— Не любят, — подтвердил граф. — Матрена знает, что говорит. Но старец Аника мне кое-чем обязан. А я хочу показать кое-что вам, не откладывая в долгий ящик.
Граф подмигнул с нескрываемым лукавством:
— Не торопитесь, голубчик. Всему свой срок. И, умоляю, не мудрствуйте заранее. Наслаждайтесь природой, свежим воздухом, буколикой захолустья…
Лючано опять чихнул.
— Потяните себя за уши, — строго велел граф.
Он дождался, пока Тарталья выполнит приказ, и объяснил:
— Народная примета. Иначе перестанете расти.
Небо, словно обрадовавшись поступку Тартальи, просветлело, налилось голубизной. В воздухе отчетливо запахло разрезанным надвое огурцом. «Н-но, веселые!» — крикнул кучер Тимоха, щелкнув кнутом. Наверное, он не знал другого способа подбодрить лошадей, но те вдруг оживились, ускорили шаг. Сзади, с телеги — рыдвана, как уже выучил Лючано — раздалась музыка: гитара, скрипка и кларнет.
Цыган Илья, прихватив в дорогу парочку своих соплеменников, знал наверняка, когда надо вступить, чтобы доставить графу удовольствие и не помешать беседе.
За то и был в цене.
— Хорошо, — прошептал Аркадий Викторович, жмурясь. — Ой, хорошо…
И задремал, надвинув шляпу на глаза.
После истории с пенетратором графу заметно полегчало. Казалось, у пострадавшей марионетки срослись давно разорванные нити. Пусть не целиком, частично, в урезанном объеме; пускай только ведущие — коленные, височные, спинная, ручные… Этого хватило, чтобы надолго поднять его сиятельство из кресла и вернуть радость жизни.
Он даже умудрился два раза пригласить на вальс Эмму. Да, со стороны танец выглядел комично, но лишь для тех, кто не понимал, что значит вальс для отставного бомбардир-майора.
Личный врач Мальцова удивлялся, цокал языком, произносил страшные слова «гипокинезия» и «ригидность», возил результаты позитронно-эмиссионной томографии мозга графа в госпиталь имени Св. Жюстины, на показ тамошней профессуре… Он даже хотел написать научную работу о регенерации «substantia nigra», расположенной в среднем мозге. Врач уверял, что под благотворным влиянием стресса, подкрепленного тройным невропастическим воздействием на объект, пигментные нервные клетки обогащаются дофамином — нейромедиатором, необходимым для поддержания нормальной двигательной активности.
— Это прорыв в медицине! — кричал он. — Это революция!
И пил много рябиновой.
Когда медик уехал, маэстро Карл в приватной беседе с графом предположил, что благотворный эффект скоро сойдет на нет. Лучше, сказал маэстро, быть заранее готовым к горькой правде, чем претерпеть крах ложных надежд. Простите за жестокость, но это скальпель хирурга, он для сильных людей.
К предупреждению Аркадий Викторович отнесся без трагичности, заявив, что он — не кисейная барышня, а боевой офицер и все понимает. Спасибо, братцы-сестрицы, за счастливый миг, а вечность счастья — греза из области несбыточных. Венечку спасли, и славно.
— Надеюсь, вы погостите у меня?
— Разумеется, ваше сиятельство. До начала гастролей мы в вашем распоряжении.
Спустя неделю Карл Эмерих и Эмма улетели с Сеченя на Русудан-П, где их ждали остальные члены труппы, а Лючано остался. Не по своей воле — по настоянию графа и личной просьбе маэстро. Перед этим директор «Filando» и Аркадий Викторович долго шушукались наедине. Тарталья подозревал скрытую каверзу, но противостоять сдвоенной атаке не мог,
А посему задержался в Мальцовке, участвуя в пирах и подвергаясь домогательствам пылкой ключницы Матрены.
— Н-но, веселые!
Нет, кучер не отличался разнообразием репертуара.
Дорога — старушка, разбитая вдребезги параличом и трясучкой, — выбралась из низинки, обогнув рощицу нежных берез, и поползла выше, туда, где маячил чахлый, малонаселенный хуторок. По всей видимости, это и был скит йонарей, цель сегодняшней поездки. Под храп графа Лючано стал вспоминать, что он знает о сектантах всех мастей, и ничего хорошего, к сожалению, не вспомнил.
Оргии, аскеза, ритуальный суицид.
Обеты молчания и стояния на голове.
Культ членовредительства.
Общность жен.
Еще из памяти, профессиональной памяти невропаста, всплыла скандальная статья с заголовком «Библиотеку слепых обвиняют в сектантстве и нейролингвистическом программировании клиентов!». Он читал статью на Борго, во время последнего визита к тетушке Фелиции. Тетушка сама подсунула племяннику новостной кристалл со словами: «Читай, читай, тебе это будет интересно…»
Почему это должно быть ему интересно, Лючано не понял, но кое-что из прочитанного запомнил. Например, это:

«По словам архивариуса Гвидо Пазолини, проверяющие из Департамента морали, увидев „цифрат“ с эссе Леонарда Циренита „Разрешение ада и восстановление его“ (ПСС, т. 27), сказали, что это прямая улика, подтверждающая сектантскую деятельность библиотеки. Роковой прыжок из окна библиотеки, совершенный Инессой Тольбан, которая оставила предсмертную записку о невозможности дальнейшей жизни с такой маленькой грудью, как у нее, сочли результатом целенаправленного давления на психику лишенной зрения девушки…»

Нет, Лючано не боялся, что сеченские йонари запрограммируют его, скажем, на прыжок в колодец. И общую жену вряд ли предложат. И размерами своей груди он был вполне доволен. Но сейчас он предпочел бы сидеть в Мальцовке, пить чай с вареньем из крыжовника и слушать, как Аркадий Викторович пятый раз подряд читает вслух «Балладу о Белой Жизни» из нового сборника Венечки Золотого.
Несмотря даже на то, что «Баллада…» не отличалась большим оптимизмом.

У Белой Жизни белая бровь
И белый зрачок в глазу.
Сугробы-веки, ресницы-снег,
Морщины — корявый наст.

У Белой Жизни белая кровь
И белый по телу зуд,
Один раз в год
Кого она ждет,
Кого она ищет? — нас…

Хутор придвинулся, вырос, обрел плотность и объем. Обнесен частоколом из грязных, неошкуренных, острых вверху бревен, он меньше всего говорил о гостеприимстве здешних обитателей. По тропке, ведущей к реке, от хутора тащилась цепочка усталых, зверообразных мужиков в полушубках. Они звенели дужками медных котелков, шутили и бранились.
Изъяснялись мужики на местном языке, а не на унилингве. Лючано еще плохо различал — где шутка, где брань. И то и другое звучало одинаково устрашающе.
— Отворяй! — завопил Илья с рыдвана, извлекая из гитары душераздирающий аккорд. — Его сиятельство приехали! К старцу Анике! Шевелись, рыбоверы!
Поползли створки ворот. Лючано с ужасом обнаружил, что одну из створок, надрываясь от непосильной тяжести, тянет подросток, вчерашний мальчишка. Он копошился на четвереньках в грязи, прикованный цепью к частоколу. Одежду щуплого привратника составляли лохмотья, сквозь которые просвечивало голое, черное, покрытое расчесанными болячками тело.
— Кто это? — не удержавшись, спросил Тарталья. — Раб?
— Бесноватый, — с отчетливой, малопонятной в данном случае иронией ответил Аркадий Викторович, словно и не спал. — Сын сатаны. Насильник и одержимец.
— Этот ребенок? Изуверы держат его на цепи, а мы молча проедем мимо?!
— Не торопитесь, голубчик. Скоро вы все узнаете и все поймете.
Фаэтон въехал на территорию скита.
Рыдван с музыкантами остался ждать снаружи.
Обернувшись, Лючано заметил, что несчастный парнишка смотрит им вслед, стараясь встретиться взглядом именно с ним, с Лючано Борготтой. Просит о помощи? Нет, мольбы в глазах привратника не было. Так смотрят на земляка, соплеменника, случайно обнаруженного вдали от родного дома.
Оставалось пожать плечами и, следуя совету графа, не торопиться.
В загородках у изб кормились лошади, голодные и усталые. Снопы искр вырывались из дымовых окон и труб на крышах, покрытых мхом. Редкие обитатели хутора, спеша по своим делам, старались не приближаться к фаэтону. Чувствовалось, что посторонних здесь действительно не любят и не скрывают этого.
У Лючано возникло странное чувство, что все йонари — голые. Для такого вывода не имелось ни малейших оснований — тулупы, штаны, сапоги мужчин, шерстяные платки женщин, кацавейки детей — и тем не менее…
Голые.
Хоть разбейся, а голые, и баста.
Наверное, влияла атмосфера недоброжелательства.
Фаэтон остановился у дальней избы. Кучер и Лючано под руки помогли графу сойти на землю и, стараясь вести Аркадия Викторовича как можно незаметнее, прошли вместе с ним в темные сени.
Здесь царил едкий, раздражающий запах дыма, птичьего помета и сушеных кореньев. В горнице пахло ничуть не лучше, но было гораздо светлее. С десяток ребятишек сидели по лавкам, косясь на пришельцев. Любопытствовать в открытую им было боязно.
Между лавками прохаживался чинный старичок в рубахе до колен. Розга в его руке, гибкая, вымоченная в рассоле розга, ясно говорила о взглядах старичка на воспитание подрастающего поколения.
«Изуверы», — еще раз убедился Лючано.
«Ты думаешь, дружок?» — возразил Гишер Добряк, старший экзекутор Мей-Гиле.
А маэстро Карл и вовсе промолчал.
— И во чреве Левиафана, аки дитя в утробе матери, мертвец в могиле, либо путеводная звезда в ночи, — вещал старец надтреснутым тенорком, убедительно взмахивая розгой, — предался Господь наш Иона святому обнажению покровов души. Три дня и три ночи снимал Он покров за покровом, очищая Себя и всех через Себя…
Подслеповат был старец, а может, просто увлекся лекцией, но гостей он заприметил не сразу. Гуляя по горнице, он бубнил о Господе Ионе и его воскрешении из Левиафаньего чрева, выказывая хорошее знание унилингвы. Лючано не знал, зачем йонари втолковывают детишкам свое Святое Писание на всеобщем — наверное, готовили для миссионерства на отдаленных планетах.
Хотя это казалось сомнительным.
Про йонарей ему до сих пор слышать не доводилось.
— …и не было в те дни ни бури, ни ветра по земле. Восстав же из чрева, чист, аки мир в первый день творения, воззвал Господь наш Иона к верным гласом громким…
— Кхм-м! — с намеком кашлянул Мальцов. — Внемлите, благостный Аника!
«Гласом громким взываю!» — чуть не добавил Лючано. Старец обратил взор на его сиятельство и возликовал.
— Благодетель! Отец родной! А ну, огольцы, кыш отсюда! Завтра, завтра доскажу…
Огольцы гурьбой выскочили наружу, едва гости освободили проход. Лючано чуть не сшибли с ног. Старец же вприпрыжку подбежал к нему — именно к нему, к Лючано Борготте, как если бы после долгого ожидания встретил блудного сына, — и принялся без церемоний вертеть, трогать и причмокивать.
Странное, извращенное удовольствие читалось на морщинистом, румяном личике. Складывалось впечатление, что развратнику, погрязшему во грехе, впервые довелось осуществить давнюю мечту — пощупать невинную девственницу.
— Уважил! — охал и кряхтел Аника, топорща седую бороденку. — Уважил, твое сияцтво! По гроб, значит, жизни! Обязан! Так это, выходит, и есть доподлинный сын сатанинский! Чую, чую, без обмана… Сподобил Господь перед смертью глянуть, пальцем ткнуть!..
Аркадий Викторович втихомолку посмеивался, кучер тоже гыгыкал, не скрываясь. А сатанинский сын Лючано недоумевал: не на потеху ли йонарям привез его сюда граф? Ранее за Мальцовым не водилось пустого самодурства, но мало ли…
Было неприятно стоять столбом, когда вокруг тебя скачет этакий живчик, говоря обидное. Поскольку граф не вмешивался, наслаждаясь ситуацией, то Лючано решил прекратить комедию сам. Старец Аника в этот момент как раз вознамерился дернуть его за нос. Потянувшись к насмешнику, Тарталья взял Аникин пучок моторика, легко разобрал на нити, ведущие и вспомогательные, и потянул, какие нужно.
В итоге старец ухватил-таки нос, но не чужой, а свой собственный.
— Сатана! — просиял он. — Воистину змий-искуситель! Во плоти! И буду толкать тебя под левую руку, и под правую руку, и ноги твои переставлять, и слова переиначивать, пока не забудешь, какой ты есмь…
Аника явно цитировал что-то священное.
— А силища, силища!.. твое сияцтво, наш-то ему и в подметки не годится… наш жиденькой, соплей перешибешь… Ну-кось, подь сюда, сатануля!..
«Малыш, что творится?» — спросил маэстро Карл.
Лючано не ответил. Он не знал, что творится.
Это было категорически невозможно — без троекратного согласия старца откорректировать его движение. Это нарушало законы бытия. Скорее убежавшие дети на ходу обратятся в големов, граф Мальцов пройдется колесом, изба стартует в открытый космос…
Йонари — голые.
Голые.
Все.
Лишь сейчас Лючано сообразил, что подсказывало ему по въезду на территорию скита внутреннее чутье, мастерство невропаста, которое нельзя обмануть внешней видимостью. Жители хутора были полностью открыты для посторонних воздействий. Их согласия для этого не требовалось — опытный и даже начинающий кукольник мог легко вмешаться в моторику или вербальную активность йонарей, захоти он это сделать.
Хоть из озорства, хоть со злым умыслом.
«Три дня и три ночи снимал Он покров за покровом, очищая Себя и всех через Себя…»
Должно быть, вера йонарей, помноженная на специфику религиозных практик, делала их крайне уязвимыми для внешнего пси-давления. Теперь становилось ясно, зачем Аркадий Викторович привез в скит Лючано Борготту — показать людей, для которых невропаст мог быть не наемным работником, а тираном, повелителем, злым или добрым гением.
Настоящим, подлинным кукловодом.
В некотором роде — Королевой Болью, демократичной и всемогущей.
— Что, чертушка? — Старец оказался проницателен. — Мы, святые, ввели тебя, грешного, во искушение? А не лезь, куды не зван… я не про скит, я про нос…
Аника оставил гостя в покое и отвесил Мальцову низкий поклон:
— Все, твое сияцтво! Верю! Верую, ибо истинно! Забирай пацаненка, нехай идет в чертову учебу…
— Пацаненок — это я? — мрачно осведомился Лючано. Граф улыбнулся:
— Нет, голубчик. Я побился с мудрым Аникой об заклад. Если я приведу в скит, как они полагают, истинного сына сатаны, то бишь вас — уж простите на добром слове! — и при этом вы не распухнете, не станете биться в корчах и грешить дурным словом против истины…
— Не стал, — подтвердил Аника. — Свидетельствую пред Господом Ионой: никак не стал. Услыхав Писание, был тих и задумчив. А такоже ликом в меру благонравен.
— Вот-вот. В этом случае йонари отдают мне своего бесноватого, ибо покарали зря.
— Не отдают, — деловито уточнил старец. — Продают. За оговоренную цену.
Лючано повернулся к графу:
— Аркадий Викторович! Тот мальчишка, в грязи… Он — невропаст?
— Еще нет. Но, полагаю, с вашей помощью однажды станет.
— В каком смысле?
Стало ясно, почему йонари посадили на цепь ребенка с зачаточными способностями к невропастии. Сектантам не понадобилось «корчить рожи», чтобы убедиться в таланте юного привратника. Спорном и скверном для местных хуторян таланте. Небось сперва сверстников корректировал, дьявольское отродье, затем до взрослых добрался… Вот и кинули наземь: беса трудом гонять, к смирению приучать.
«А как он смотрел вам вслед…» — вздохнул издалека маэстро Карл.
Карл Эмерих был чуточку сентиментален.
— Я надеюсь, что вы, дорогой мой, взяв это несчастное дитя в ученики, заложите тем самым основу будущего театра. Художественный театр контактной имперсонации графа Мальцова, — Аркадий Викторович с наслаждением произнес каждое слово, — под руководством Лючано Борготты. Согласитесь, звучит неплохо.
— Я скоро улетаю, — пытался сопротивляться Тарталья. — Меня ждут в «Filando»!
— С Карлом Эмерихом я договорился. Дело за малым — за вашим согласием.
Граф погрозил трясущимся пальцем и повторил:
— За вашим согласием, господин директор.
— Но создание театра займет кучу времени! Пока я найду достаточное количество потенциальных невропастов, пока обучу этих детей…
— Я готов ждать. И финансировать проект. Собственно, что вы теряете? Работать с клиентами для вас рискованно — я в курсе ваших проблем, голубчик…
— Как зовут беднягу? — спросил Лючано, толком не зная, зачем ему это надо, если он не собирается ввязываться в предложенную графом авантюру. — Я о привратнике… Имя у него есть?
— Степашкой его звать, — вместо графа ответил старец Аника. — Сын Ефрема Оселкова, кузнеца. Твое сияцтво, ты уж не поскупись, а? Сатаненыши на дороге не валяются, они в цене, значит…
Лючано вздохнул:
— У вас-то, святой отец, как раз и валяются…

Всю обратную дорогу он размышлял о куклах, себе и судьбе. Выходило не очень. Во всяком случае, опубликуй Лючано свои размышления, популярность ему не светила.
Рядом храпел задремавший граф.
Позади на рыдване, притулившись к скрипачу, катил отмытый дочиста и накормленный Степашка Оселков. Взгляд мальчишки сверлил кузов фаэтона, словно желая достать, дотянуться до Лючано Борготты — такого же сына сатаны, как и он сам, только не опрокинутого в грязь, а великого, благого, всемогущего.
Спасителя.
Всей сутью невропаста Лючано чувствовал этот взгляд.
«Никакого театра, — пообещал он сам себе, заранее зная, что нарушит обещание. — Завтра улетаю. Покидаю Мальцовку, беру билет на первый попавшийся корабль и лечу в тартарары».
«Это точно, — подтвердил маэстро Карл. — Летишь в тартарары, синьор директор».
Туча ворон висела над березовой рощей.
Брехали собаки.
— А театр мы назовем «Вертепом», — вдруг сказал Мальцов и снова захрапел.

Глава восьмая
Зубастый урожай

I

Приказ грузиться в десантную «жабу» удивил Тарталью. Что делать рабу на варварской планете во время налета? Не воевать же! Помпилианцы рабов в качестве солдат не используют. На Помпилии воинская служба считается почетной, она — для свободных.
Да и вояка из раба, как из джема — вилка.
Разумеется, хозяин знал ответ на сей вопрос, однако просветить Лючано не счел нужным. Вскоре он оказался в грузовом отсеке бота, рядом с Сунгхари и еще четверкой рабов: вехденом и тремя техноложцами. Кроме них в отсеке никого не было: корсары расположились в верхней кабине. Из груза имелись три тихоходные платформы, тщательно принайтованные к полу одна поверх другой.
— Десант-группы, доложите готовность.
— Третий готов.
— Первый готов.
— Четвертый готов…
— Даю отсчет. Десять, девять…
Ни обзорников, ни тем паче иллюминаторов в отсеке не наблюдалось. Посмотреть, как «жабья свора» вываливается из чрева «Этны», устремляясь к планете, Лючано не удалось. Бот качнуло: раз, другой. Навалилась тяжесть — и тут же отпустила: сработали компенсаторы инерции. Некоторое время ничего не происходило, лишь ровно гудел двигун. Потом звук двигуна изменился, завибрировал, и началась болтанка. Не слишком сильная, но вполне ощутимая.
Бот вошел в атмосферу.
Спуск занял минут десять. Болтанка кончилась раньше: бот погасил скорость, его больше не швыряло в турбулентных потоках.
Мягкий толчок.
«Приехали…»
Время шло, а дверь не спешили открывать. Распоряжений по внутренней связи тоже не поступало. За переборками в потрохах «жабы» что-то лязгало, щелкало, звякало, еле слышно ворчали механизмы: бот жил своей жизнью. Никому не было дела до роботов, сидящих в грузовом отсеке.
О них словно забыли.
«Может, нас сюда загнали по ошибке? Просидим до конца операции и вернемся на корабль…»
Снаружи глухо ухнуло, как будто рядом с «жабой» на землю опустилась нога великана. Звуки внутри бота умолкли. Прошло еще минут двадцать. Клацнуло, разблокировавшись, запорное устройство.
— Рабам активировать грузовые платформы, — ожили акустические процессоры. — Вывести их наружу и построиться у кормы бота.
Мерзко подвывая сервоприводами, начал открываться внешний створ. В отсек ворвались, будоража ноздри, запахи чужой планеты. Пряная горечь разнотравья, медвяный аромат цветов и — йодисто-соленый запах моря!
Настоящего.
Отстегивая фиксирующие ремни, снимая крепления с платформ, активируя подвески-антигравы и помогая толкать к выходу неповоротливые конструкции, Лючано дышал полной грудью. Это вам не стерильно-кондиционированный, прошедший через регенераторы воздух «Этны». И не иллюзия рабского «вирта».
Планета пахла солнцем, степью, морем и… свободой!
Он никогда раньше не задумывался, как пахнет свобода. Но теперь был убежден: именно так, и никак иначе.
Направо до самого горизонта раскинулась степь. Участки сочной зелени сменялись серебристой сединой, уходили вдаль, сливались — и теплый ветер нежно оглаживал колышущиеся, подобно воде, травы. А море катило волны прямо перед ботом, в какой-то полумиле. Густая синь, покрытая белыми барашками, к горизонту светлела, сливаясь с бирюзовым небом, по которому, как барашки по морю, двигались легкие стрелы перистых облаков.
И ни одного летательного аппарата в бездонной голубизне!
Совершенно нереальная, первобытная картина.
Взглянув левее, вдоль глянцевого борта «жабы», Тарталья понял, что поторопился. Там, на расстоянии мили, начиналась окраина города, виденного им с орбиты. Над ней и дальше, теряясь в дымке, правильным шестиугольником висели шесть десантно-штурмовых ботов, накрывая место операции сеткой парализующих лучей.
По другую сторону «жабы» высилась, лоснясь металлом и смазкой, толстая телескопическая штанга, увенчанная куполом мощного излучателя. От купола к парящей над домами зловещей «гексаграмме» тянулся энергетический луч, хорошо видимый за счет ионизированного им воздуха.
Лючано завертел головой и обнаружил в отдалении еще три бота с излучателями. На аппаратах, образующих «гексаграмму», были установлены широкополосные отражатели-дифракторы — попадая на них, парализующие лучи дробились, расслаивались и частой сетью падали на населенный пункт.
Плюс рассеянное излучение…
Он отдал помпилианцам должное: профессионализма им было не занимать. Сектор они накрыли грамотно, как на образцово-показательных учениях. Чувствовалась хватка — клыки хищника, отточенные сотнями локальных войн и тысячами таких вот пиратских налетов на миры варваров, находящиеся за краем освоенной Ойкумены.
Вряд ли к этому моменту кто-либо из аборигенов находился в сознании.
— «Волк-3» на связи. Да, слышимость в норме. Хорошо, я учту…
Из-за корпуса бота объявились двое корсаров. Один разговаривал с кем-то через уником.
— Что у них? — поинтересовался второй, когда говоривший дал «отбой».
— Все в порядке. Сели в другом полушарии. Там грядка вроде здешней, накрыли всю целиком. Сейчас приступят к уборке. Кстати, пора бы и нашим…
Оба глянули на «гексаграмму». Словно повинуясь взглядам, лучи, протянутые к висящим ботам, исчезли. Искрящаяся сетка погасла.
У корсаров ожили уникомы.
— Закончили? Ясно. Приступаем.
Первый обернулся к рабам, поправив висевшую на бедре кобуру с тяжелым «стрекачом». И за миг до того, как прозвучал приказ, Лючано наконец понял со всей ясностью, какая им сейчас предстоит работа.
И почему до поры пустовал грузовой отсек.
Понял-то он, наверное, раньше. Гораздо раньше. Чай, не дурак, как сказал бы граф Мальцов. Но упирался, ставя рассудку барьеры и препоны, защищаясь от правды. Все, что оставалось в Тарталье человеческого, протестовало против холодного, острого, как нож под ребром, понимания.
Неизбежность соучастия.
От этого можно было сойти с ума.

II

Они двигались к городу на двух платформах: третья осталась в резерве.
Предусмотрительные корсары в каждый из «экипажей» включили по энергету — толкать платформу. В таком деле один энергет стоил десятка сидящих на «веслах» рабов, чья эволюция пошла иными путями. Это экономило место на платформе и существенно увеличивало мобильность группы.
Брамайни стояла на «носу» и вела их транспорт. «Нос» отличался от «кормы» лишь наличием примитивного пульта управления на выдвижной стойке и браслетов энергоприемника, подсоединенных к пульту кабелем. Блестящие браслеты украшали запястья и щиколотки Сунгхари, делая ее похожей на храмовую танцовщицу — строгую и отрешенную.
Вторую платформу вел раб-вехден — как и брамайни, рулевой и источник энергии в одном лице. Бритый наголо, со шнуром на лбу, Хозяин Огня нижнюю половину лица закрывал белой марлевой повязкой — чтобы дыхание, упаси небо, не осквернило «святость искры». Даже скатываясь к психическому ступору робота, погружаясь в трясину равнодушия и покорности, вехден был не в силах отказаться от системы запретов и разрешений, впитанной с молоком матери.
«Есть кое-что превыше жизненных коллизий», — вздохнул маэстро Карл.
Не слушая маэстро, Тарталья вертел в руках выданный ему индикатор пригодности. Как выяснилось, приборчик надо просто навести на кандидата в рабы, и огонек покажет: зеленый — пригоден, желтый — под сомнением, красный — непригоден.
«Урожай» предполагался обильный, и помпилианцы распорядились:
— «Сомнительных» не брать!
— Дальтоников нет? Зеленый от желтого все отличают? — спросил раздавший рабам индикаторы корсар.
Дальтоников среди мужчин не нашлось.
А брамайни как женщина дальтонизмом не могла страдать в принципе.
Лючано поднялся, подошел к Сунгхари и встал рядом, всматриваясь в приближающиеся дома окраины. Его напарник-техноложец остался сидеть на месте, безразлично глядя в пространство, а, может быть, внутрь себя. В отличие от Лючано, ему было все равно, куда и зачем они направляются.
«Небось после рейда Тумидус всех окончательных роботов с „Этны“ спишет. Заменит „свежатинкой“ из здешнего „урожая“. Лети, галера, возьми тебя холера…»
Начались дома: одноэтажные, приземистые, они едва выглядывали из-за высоких заборов, как если бы от страха и любопытства привстали на цыпочки. Крыши, крытые красной черепицей, печные трубы… Как на Сечене, да не совсем. Тут домики аккуратные, заборы крашеные, за заборами — буйная зелень фруктовых деревьев. Ветви гнулись под тяжестью зреющих плодов.
Сразу видно: не крепостные живут — свободные. Для себя стараются, не для барина.
«Недолго вам, бедняги, волей тешиться…»
Он увидел первую аборигенку. Русоволосая девушка в простеньком синем платье лежала лицом вниз на пыльной улочке, выбросив вперед правую руку. Диковинные туфельки с острыми каблучками свалились с ног. Казалось, девушка споткнулась, упала, хотела встать, не смогла, пыталась ползти — да так и застыла, потеряв сознание.
Охальник-ветер без стыда задирал платье, обнажая стройные загорелые ноги и тщась заглянуть дальше.
«Ну зачем я ее заметил?! Что мне стоило сидеть сиднем? Проехали бы мимо…»
Разумеется, проигнорировать девушку не вышло.
— Останови, Сунгхари.
«Кто меня за язык тянул? Гай Октавиан Тумидус? Корсар, отдавший приказ? Долг раба?! Какая разница, глупый ты кукольник, кукла, робот…»
Он спрыгнул с платформы.
Навел на девушку индикатор — словно прицелился.
«Хоть бы красный! Иначе через три года, сняв „клеймо“, останется только купить веревку и повеситься…»
Зеленый.
Лючано махнул рукой напарнику. Вдвоем они легко уложили девушку на платформу. Теперь следовало начать осмотр домов. Ноги понесли его к ближайшей калитке. Напарник шел следом, молчаливо признав в Лючано старшего. Он первый проявил инициативу — ему и командовать. В рамках полученного приказа, разумеется.
Ну и пусть!
Аборигенам все равно ничем не поможешь. А так — хоть какое-то подобие свободы: решать, что делать, отдавать команды другим. Пусть мелкие, пустяковые, в строгих, отмеренных хозяевами границах — но распоряжаться-то будет он!
«Сволочь ты, Тарталья».
«Сволочь! — со знакомой, „клейменой“ радостью согласилась притаившаяся внутри сволочь. — Ну и что? Иди, ищи, братец…»
Калитка оказалась заперта. После второго пинка что-то хрустнуло — видимо, деревянная щеколда, — и калитка распахнулась. Никогда раньше он, как разбойник, не врывался таким образом в чужое жилище. А вот теперь, став рабом, — довелось.
«Хороший случай оправдать собственное прозвище…»
Маэстро Карл и Гишер молчали, зато тайная сволочь разошлась вовсю.
«Заткнись! Без тебя тошно…»
Дорожка, тщательно выложенная из плоских камней. По краям — грядки; перед самым домом — клумба с бордовыми цветами. На пришельцев в изумлении таращатся раструбы соцветий. Дверь в дом приоткрыта. Темная прихожая. «Сени», как говорят на Сечене.
Горница. Никого.
Стол покрыт белой кружевной скатертью. Ручная работа, в метрополиях больших денег стоит. А тут небось обычное дело. В углу — темные лики местных богов или святых. Перед ликами теплится живой огонь. Массивные шкафы, буфет с посудой…
Комната поменьше. На кровати — старуха.
Индикатор загорается красным.
— Пошли дальше.
Напарник без возражений подчиняется.
Следующий дом. Во дворе, на грядке, примяв какую-то съедобную зелень, раскинув руки, лежит босой мальчишка лет восьми. Солома жестких волос, конопушки на щеках; пятки измазаны в жирном черноземе. Глаза широко распахнуты (от ужаса? от изумления?..), смотрят в небо, откуда обрушилась нежданная напасть.
Зеленый.
— Возьми его.
Напарник забрасывает обмякшее тело мальчишки на плечо и несет к платформе.
В дом Тарталья вошел один, споткнувшись у порога о матерого детину — тот лежал ничком, похожий на труп. «Сам не утащу. Вдвоем бы управиться…» Он не поверил своим глазам, когда на индикаторе вспыхнул желтый огонек. Восьмилетний сопляк им, видишь ли, в рабы годится, а здоровенный бугай, на котором пахать можно, — под сомнением. Ну и ладно, нам же легче; сказали «сомнительных» не брать — мы и не будем.
Зато женщина с усталым лицом, сомлевшая за столом, лицом в тарелку с супом, оказалась вполне подходящей. Вернулся техноложец, и они вынесли женщину из дома, уложив на платформу рядом с остальной добычей. Платформа продвинулась вперед шагов на двадцать и зависла напротив очередного дома.
Через полчаса Лючано привык.
Втянулся.
Работа как работа. Зашел, проверил, утащил. Или оставил лежать. Он лишь раз дернулся, увидев валявшихся на земле не людей — птиц. От этого зрелища его без видимой причины пробрало холодом. Только сейчас дошло: вокруг царит мертвая тишина. Шелестят деревья, когда их ветви оглаживает ветер, прилетая из степи, — и все. Ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых. Под ногами хрустели хитиновые панцири жуков, упавших наземь.
Мертвый город.
Кладбище.
И рабы — слуги ангелов Смерти — забирают людей в потусторонний мир, где «ботве» до скончания века придется гнуть спину на новых господ.
«Работай, ради всего святого! — выкрикнул почти неслышимый, запеленутый в кокон ужасной тишины маэстро Карл. — Работай и ни о чем не думай! Малыш, за что ж тебя так…»
Гишер промолчал, а тайная сволочь хихикнула.
Они битком наполнили платформу телами, когда пыльная грунтовка кончилась, сменившись булыжной мостовой, а дома выросли до двух-трех, местами до четырех этажей. Лючано отправил Сунгхари с грузом к боту, сам же с напарником прошелся по улице, сортируя редких прохожих по степени пригодности. Годных они стаскивали в одно место и выкладывали рядком на тротуаре, чтоб потом грузить разом, а не собирать по всей улице.
Двое — седобородый старик в черном и пухлая девочка с леденцовым петухом, зажатым в кулачке, — мирно легли бок о бок.
Обоим индикатор дал зеленый свет.
И не хотелось задаваться вопросом: почему?
Заходить в дома и вламываться в каждую дверь Лючано не спешил. Он заглянул за поворот улицы. В конце концов, мы продолжаем выполнять приказ, верно? Проверяем, нет ли за углом пригодной для сбора «ботвы».
Ноги слушаются? — да.
Никто его не одернул: ни снаружи, ни изнутри.
За поворотом лежал опрокинутый экипаж. Лошадь сраженная парализующим лучом, повалилась на бок, увлекая за собой хлипкую повозку. Рядом, неестественно вывернув шею, скорчился кучер в длиннополой куртке и штанах из грубой ткани в рубчик. Из экипажа свешивалась женская рука: тонкое запястье, изящные пальчики, кружевной рукав. На безымянном пальце блестело кольцо.
«Здесь, по-видимому, любят кружева…»
Лючано подошел ближе, навел индикатор на кучера. Индикатор молчал. Это означало, что кучер мертв. Вот так, господа помпилианцы. Вот и ваши «гуманные» парализаторы. Полюбуйтесь. Впрочем, вам, конечно, плевать: лес рубят, щепки летят. Одним рабом больше, одним меньше…
Издержки производства.
Индикатор прицелился в даму.
«Жива. Зеленый».
Вместе с напарником они отнесли даму к остальным.
— Ждем платформу, грузим этих, потом сворачиваем за угол и движемся вдоль улицы до упора, — распорядился Лючано, чувствуя, как внезапно оживает на плече татуировка Папы Лусэро. — Собираем, кто еще попадется, разворачиваемся и начинаем проверку домов.
Техноложец кивнул.
Ему было все равно, как действовать.
В отличие от Лючано.
«Людей на улице мало. Большую часть мы уже собрали. Могли бы прямо сейчас начать ломиться в дома. А так, пока дождемся платформы, пока погрузим добычу, пока не спеша пройдемся туда-сюда, подбирая оставшихся… Глядишь, поступит приказ возвращаться. Чуть проволыним тут, чуть проволыним там, и кому-то из аборигенов посчастливится остаться на родине, избежав рабства».
Пустая платформа с брамайни прибыла минут через двадцать.
— Давай шевелись…
Погрузив добычу, они свернули за угол и вскоре добрались до конца улицы, где перед ними распахнулась площадь. Над площадью возвышался местный храм с золоченым куполом-луковицей. Но не стройный белокаменный собор, не стрельчатые окна с цветными витражами и не купол, горящий на солнце, заставили Тарталью остановиться. Не мастерство зодчего или благоговение перед чужим богом было тому причиной.
Всю площадь устилали тела.
Десятки, сотни.
Особенно много их было на ступенях храма. Кто-то лежал прямо в дверях. Завидев зловещие черные силуэты в небесах, эти люди поспешили к святилищу. Просить у божества помощи и заступничества, каяться в грехах, призывать громы и молнии на головы пришельцев, которых, должно быть, сочли адскими демонами, — что, в общем, было недалеко от истины…
Да какая разница, зачем сбежались несчастные?
Они взывали к небесам, верили и надеялись на избавление, а пришел не избавитель от страданий, а Лючано Борготта — именно он, и никто другой! — и пригнал сюда проклятую платформу-рабовозку!
«Не захотел вламываться в дома? Извернулся? Решил совершить хитренькое благо? Получи и распишись в получении, хитрец…»
— Сунгхари, подай платформу вперед, — мертвым голосом сказал Тарталья. — Шагов на тридцать.
И, обращаясь к техноложцу:
— Начинаем собирать.
Они успели проверить на пригодность и уложить на платформу лишь пятерых человек, когда от входа в храм послышался шум.
Топот ног.
Лючано обернулся.
По ступенькам, перепрыгивая через распростертые тела, бежали трое: всклокоченный мужик с бородой веником и безумно горящими глазами фанатика, а за ним — два молодых, крепких парня, неуловимо похожих на бородача.
Отец и сыновья?
Впрочем, гадать о родственных связях троицы сейчас было не время. Один из парней сжимал в руках выдранный из ограды кол. Другой — штыковую лопату. А в лапищах бешеного папаши тускло блестел металлический предмет с отчетливо различимым стволом.
Тупорылым, словно культя калеки.
Нечто подобное Тарталья видел в музее на Сечене. Эта штука, если верить комментариям экскурсовода, называлась «обрез», была пороховой и стреляла пулями из свинца. Примитивный, допотопный огнестрел. К сожалению, музей, безопасный и цивилизованный музей находился далеко, а бородач — близко.
Туземец задержал бег, страшно, по-звериному, зарычал — и, вскинув руку, выпалил по сборщикам «ботвы».
Полыхнуло, как из тяжелого полис-разрядника при веерном накрытии. Только разрядник производит мало шума, а обрез лупил с оглушительным грохотом. Горячий воздух отчаянно взвизгнул над ухом. Огнестрел оказался не таким уж примитивным; по крайней мере, многозарядным. Бородач что-то передернул на своем оружии, изрыгнул брань, понятную без перевода…
И выстрелил во второй раз.
Лючано шарахнулся в сторону.
— Бежим!
«Проклятие! У нас — приказ! Мы должны собирать „урожай“. Приказ не позволит убежать, остановит, вернет обратно…»
Секундой позже он обнаружил, что удирает со всех ног и никакой приказ тому не помеха.
Брамайни, на удивление быстро сообразив, чем пахнет дело, с проворством обезьяны покинула тихоходную платформу и теперь мчалась следом. На бегу она ловко петляла, сбивая прицел.
Один техноложец отстал, в растерянности топчась на краю площади.
— Беги! Спасайся! — обернувшись, заорал ему Лючано, споткнулся и едва не полетел кубарем. Лишь сейчас он сообразил, что несется совсем не по той улице, которая вывела их на площадь.
Жалобный, тоненький визг раздался позади. Рискуя упасть, Тарталья оглянулся снова.
Парень с лопатой, сбив «робота» с ног, яростно молотил лежащего — изо всех сил, с остервенением, на убой. Техноложец молчал и ворочался, пытаясь встать на четвереньки. Парень с колом и бородач с обрезом, оставив родственника заканчивать начатое, парой медведей-шатунов топали за беглецами. Чувствуя, что отстает, бородач на ходу возился с упрямым огнестрелом.
Обрез наконец поддался его усилиям и плюнул вдогонку свинцом.
Из стены брызнула штукатурка, больно ударив Тарталью в висок и по щеке. Он постарался наддать, хотя в боку кололо вязальной спицей. Брамайни же оказалась двужильной: догнав его, она в три скачка вырвалась вперед.
Желание жить не успело угаснуть в Сунгхари за полгода рабства.
Улица вильнула вправо. Заметив узкий проулок, Лючано, не раздумывая, нырнул туда, догоняя верткую брамайни. Так мальчишками они удирали, путая следы, от собаки деда Бертолуччо, в чьем саду росли на диво сочные и вкусные кивуши — гибриды груши с киви. Пес бегал резво, а клыки у него были на редкость острые, так что улепетывать приходилось во все лопатки.
Но сегодня ему грозило кое-что похуже зубов собаки или палки деда Бертолуччо. Одно дело воровать соседские кивуши, и совсем другое — похищать людей. Чьих-то сестру, сына, мать, брата, жену… Лючано, уж на что мирный человек, и то удушил бы за такое собственными руками.
«Местных вполне можно понять», — буркнул рассудительный маэстро Карл.
«Ага, — согласился Гишер Добряк. — Ты мечтал, дружок, чтобы к тебе относились по-человечески? Вот вполне человеческое отношение: подстрелить — и лопатой или колом…»
Оба были правы.
Однако Тарталье совершенно не хотелось становиться объектом справедливого гнева аборигенов.
Минут пять он бежал за Сунгхари по каким-то закоулкам, грязным и запутанным, как волосы нищей побирушки. Подворотни, дворы, белье, развешенное для просушки прямо на улице, покосившиеся заборы, пыльные, немытые, засиженные мухами окна, плети дикого винограда, усыпанные гроздьями зеленых ягод, чахлые палисадники…
Все слилось в вихрь безумного калейдоскопа.
«Только бы не тупик!» — горошиной в пустой тыкве колотилась в мозгу единственная мысль. Наконец, нырнув в высокое парадное и прикрыв за собой дверь, они с Сунгхари, судорожно глотая воздух, привалились к исчерканной надписями стене. Снаружи больше не стреляли, но Тарталье казалось, что он слышит топот ног преследователей. Лишь миг спустя он сообразил: это его собственная кровь стучит в висках.
Погони не было.
Оторвались!

III

В парадном пахло мочой и кислой капустой.
— Вот это вляпались! — прохрипел Лючано, медленно приходя в себя. Сердце грозило разнести ребра в клочья, выпасть на щербатые ступени лестницы и поскакать вверх, на чердак. — Пропадем ни за грош, и никто не вспомнит…
Тот факт, что за гибель Лючано Борготты судьи Китты через три года накажут Гая Октавиана Тумидуса, нерадивого хозяина, почему-то ни капельки не успокаивал.
Брамайни, восстанавливая дыхание, не ответила. Лишь молча кивнула, соглашаясь. Черные кудри ее растрепались, прядями закрывая лицо; кожа на скулах приобрела пепельно-бледный оттенок. Грудь ходила ходуном, натягивая ткань робы. Из нижней губы на подбородок тянулась струйка крови — рабыня на бегу закусила губу, не соразмеряя силу прикуса.
Сейчас, впервые за все время их знакомства, Сунгхари походила на нормального человека.
На женщину, растерянную и испуганную.
Тарталья даже на миг залюбовался разгоряченным, таким живым лицом брамайни. «Совсем сдурел — о бабах думать? Думай, как выбраться из передряги!» — одернул его Добряк Гишер. Что ж, старый экзекутор понимал толк в жизни.
— Переводим дух и начинаем пробираться к боту. Туземцы не станут выяснять, кто раб, а кто господин. Воткнут кол, и вся недолга. Лучше им не попадаться…
Сунгхари опять кивнула. Было видно: она целиком и полностью полагается на спутника — как ранее действовала, повинуясь приказам помпилианцев. Внешняя живость оказалась лживой: шесть месяцев рабства давали себя знать.
«Неужели и я стану таким?!»
«Прекрати нытье! Потом будешь рефлексировать, на „веслах“. Восстанови силы, малыш, и выбирайся из этой задницы!» — без промедления присоединился к Гишеру маэстро Карл.
Слегка приоткрыв дверь, Тарталья осторожно выглянул наружу.
Вроде никого.
Ни бородача, ни его оглашенных сыновей.
Интересно, почему их не парализовало? Должно быть, когда город накрыли лучами с ботов, эта троица находилась в подвале или каком ином подземелье глубоко под храмом. Под храмами часто бывают подземелья. Махина святилища выполнила роль защитного экрана. Если над головой больше трех метров грунта, а тем более камня, никакой парализатор тебя не достанет.
Вот и выбрались невпопад, народные мстители…
— Идти можешь?
— Могу.
— Тогда — за мной.
Сказать это было легче всего. Оглядываясь по сторонам, они вышли из подъезда. И тут Лючано сообразил, что совершенно не представляет, куда надо двигаться! Они заблудились в незнакомом городке, на чужой планете — хорошо еще, что территорию накрыли парализующие лучи эскадры.
«Действие лучей — от пяти до восьми часов. Прошло максимум полтора. Это радует. Не хватало, чтобы туземцы очнулись, начали выяснять, шастать по улицам…»
Тарталья завертелся на месте, пытаясь углядеть хоть какой-то ориентир. Из-за домов до него донесся колокольный звон. Тревожный набат вставал неподалеку, словно разбуженный великан, злой и агрессивный со сна.
«Колокол, надо полагать, в храме на площади. Значит…»
— Нам туда!
Он махнул рукой вдоль улицы и с решимостью лидера зашагал в выбранном направлении, подавая пример Сунгхари. Если бы Лючано еще действительно был так уверен, как старался показать!
«На площади — частично загруженная платформа. Попытаться выбраться на ней? — размышлял он на ходу. — Платформа, конечно, тихоход, но так в любом случае будет быстрее, чем тащиться к морю на своих двоих. Бегом, если очень постараться, рабовозку догнать можно, но бородач с сыновьями, как выяснилось, бегуны не ахти. Особенно на длинных дистанциях. Тем более один из них наверняка сейчас бьет в колокол — больше некому…»
Хотелось, чтобы звонарем оказался бородач с обрезом.
«А если этот гад остался внизу? Не догонит он — догонит пуля…»
Лючано решил не рисковать с платформой. Лучше двигаться к ботам пешком, медленно, но верно. Доложимся корсарам, и пусть сами решают: вызволять платформу с «ботвой» или бросить? Он шел, практически не замечая бесчувственных аборигенов, попадавшихся на пути тут и там, переступая через тела людей или огибая их, как обходил бы бездушные препятствия.
Совесть благоразумно помалкивала.
Набат за домами не прекращался, зовя подмогу.
Дойдя до угла, они свернули направо у магазина тканей, чья витрина была сплошь задрапирована разноцветными полотнищами. Звон колокола приблизился, говоря о том, что они идут в направлении площади. Что за напасть?! Ведь Лючано выбрал вариант с пешим отходом к ботам, пренебрегая брошенной у храма платформой!
Однако ноги, не соглашаясь с выбором, упрямо несли обоих на площадь.
«Приказ!»
Рабы не в силах нарушить приказ. Можно сколько угодно тешить себя иллюзией свободы выбора — но едва непосредственная угроза для жизни миновала, приказ вновь стал действовать. Рабам велено собрать «урожай». Погрузить на платформу. И доставить на бот.
Точка.
Выжженная, похожая на клеймо точка.
«На площади мы могли погибнуть, как погиб наш бедняга-напарник. И тогда задание хозяев в любом случае не было бы выполнено. Поэтому кукловоды на время ослабили нити, позволив марионеткам ощутить плоскость пола и спастись бегством. А теперь хозяева возвращают нас обратно — доделывать работу…»
— Без платформы уйти не получится, — уведомил Лючано женщину. — Действуем быстро. Если рядом с платформой никого нет — вскакиваем на нее, ты подключаешься к управлению, и возвращаемся к боту на максимально возможной скорости. Следи за дорогой. А я буду отбиваться, если нас попытаются задержать.
Последняя фраза прозвучала глупо и нелепо.
— Да, — кивнула брамайни, похожая на фарфорового болванчика.
По дороге он подобрал кусок ржавой железной трубы. Против обреза, конечно, не поможет. Но от туземца с колом или лопатой отбиться вполне реально. Все лучше, чем ничего.
Впереди над крышами вырос знакомый купол храма. Луковица гудела и вибрировала. Больше не оставалось сомнений, что колокольный звон доносится именно оттуда. Лючано замедлил шаги, пригнувшись, с опаской выглянул из-за угла.
«Кроме парализованных тел, вроде никого».
Он вытер лоб, вспотевший от страха, грязной рукой, размазав по лицу ржавчину и не заметив этого. Взгляд раз за разом обшаривал площадь, то и дело возвращаясь ко входу в златокупольный храм, к рабовозке…
«Местные наверняка незнакомы с антигравитацией. Почему же не торчат возле платформы, зависшей в воздухе, разглядывая „чудо“? Нашлись более важные дела? Нет, что-то здесь не так!»
Однако ни в дверях храма, ни на площади, ни у строений вокруг не было заметно никакого движения. Лишь колокол тревожно метался над оцепеневшим городом.
Лючано почувствовал, что больше не в силах оставаться на месте.
Проклятый рабский долг толкал его вперед.
— Готова?
— Да.
— Бегом!
Казалось, их шаги громом отдаются по всей площади, заглушая вопли колокола. Сердце плясало в груди, норовя провалиться вниз живота, и дальше, дальше — в пятки; потерпев неудачу, сердце попыталось выпрыгнуть наружу через горло. Суровые нити натянулись, ведя и указывая. Лючано чувствовал: сейчас кто-то пристально следит за каждым его шагом, каждым судорожным вздохом, каждым ударом сердца; кто-то смотрит на происходящее его глазами.
Он догадывался — кто, но это не имело никакого значения.
Успеть!
Добежать до рабовозки, завести двигун и поскорее убраться отсюда.
Оказавшись у края платформы, он подсадил Сунгхари, которая тут же бросилась к пульту и браслетам. Сунул трубу под мышку, уцепился за стойку боковых поручней, готовясь запрыгнуть…
— Х-ха!!!
Отшатнувшись, он схватился за свое импровизированное «оружие». К счастью, нападающий промахнулся. Лопата со звоном ударила в край платформы. Брызнули искры. «В голову целил, чтоб наверняка», — мимоходом оценил Лючано, отбивая трубой следующий удар.
И упал, не удержавшись на ногах.
На помощь парню, разъяренному, как хищник, на чью территорию забрался соперник, уже спешил его не менее дружелюбный брат с колом. Отчаянным рывком Лючано закатился под платформу, спасаясь от взмахов смертоносной лопаты.
«Мерзавцы! Они притворились парализованными! Легли между другими телами и не шевелились. Ждали! — а папаша трезвонил. Немудрено, что мы их проморгали…»
— Сунгхари, заводи машину!
«Если успею вскочить на платформу раньше туземцев — отобьюсь. Не дам им забраться следом. А потом они отстанут: долго гнаться за рабовозкой у них не получится».
Соваться под «брюхо» платформы парень с лопатой не решился. Пока он ее обегал, Тарталья выкатился с другой стороны, встал на ноги и ринулся вперед, неумело, но решительно размахивая трубой с единственной целью: напугать врага, не дать опомниться, перехватить инициативу…
За спиной охнула брамайни.
Сумасшедшим натиском, словно штурмовал крепость, Лючано отогнал парня шагов на пять и поспешно обернулся. Он увидел Сунгхари — женщина как раз прыгала с рабовозки на булыжник площади, на ходу сдергивая браслет энергоприемника с запястья.
А еще увидел, как кол второго парня обрушился на пульт управления.
Вспышка, треск, и платформа начала оседать.
Смотреть дальше у Лючано не было возможности. Парень с лопатой перешел в контратаку, и оба окунулись в смертельно опасный лязг металла. «Лопатника» обуяла ярость одержимого: рык клокочет в горле, глаза налиты кровью, изо рта — кислая вонь. Плечо густо измазано ржавчиной: видимо, труба приложилась, и не раз — а он и не заметил.
«Ты выглядишь не лучше, дружок…»
Занося лопату, туземец что-то крикнул.
— Да!
Почему брамайни завопила «да», как если бы отвечала на очередной вопрос, осталось загадкой. Главным было другое: в истошном, надрывном «да» даже для глухого звучало:
«Берегись!»
Крик Сунгхари спас его.
Тарталья отмахнулся не глядя, прянул в сторону и упал на четвереньки, вскользь получив колом по бедру. Булыжник разодрал ему и штаны, и колени, и кулак, в котором была зажата труба. Не удержав равновесия, он продолжил падение, завалившись на бок, откатился в сторону, быстро вскочил — и решил, что в целом легко отделался.
Теперь, когда против него двое разъяренных братьев, оставался единственный путь к спасению: бежать.
«Авось снова не догонят…»
Взревев, Лючано крутнул над головой трубу, заставив парней отшатнуться. Сейчас он, цивилизованный невропаст, человек искусства, богема, был дик во сто крат больше, нежели туземцы с забытой небом и Галактической Лигой варварской планеты. Дикость опьяняла, кружила голову, толкала на безумные поступки.
Но быть диким не значит быть идиотом.
Поэтому, воспользовавшись моментом, он припустил наутек.
«Ты не хочешь попросить у них троекратного разрешения на коррекцию? — озабоченно, на полном серьезе поинтересовался маэстро Карл. — Это помогло бы тебе разрулить ситуацию…»
Попадись маэстро на дороге, Лючано убил бы его без всяких угрызений совести.
За спиной грохотали по мостовой каблуки парней и хрипели две надсаженные глотки. Рядом, бок о бок, мчалась легконогая брамайни. Но и она задыхалась, всхрапывая на бегу, будто загнанная лошадь. Слыша храп, хрип и топот, Лючано внезапно сообразил, что колокольный набат смолк. И смолк по меньшей мере минуту назад.
Это значило…
«Чтоб вы все сдохли с вашими колоколами!»
…это значило, что вот-вот объявится бородач с обрезом!
— Сунгхари, наддай!
Повторять дважды не пришлось. Брамайни через плечо запустила в преследователей вторым энергобраслетом с торчащим хвостом оборванного кабеля (у Лючано не было времени проверять: попала или нет?), после чего вырвалась вперед, прибавив ходу.
На сей раз они бежали по знакомой улице, стремясь к повороту, где на мостовой валялся опрокинутый экипаж с мертвым кучером. Там, за углом, начиналась грунтовка, выводя за город, в степь, к морю и десантным ботам.
Над головой с каким-то запредельным визгом, переходящим в ультразвук, от которого заломило зубы, как от ледяной воды, пронеслась тень. Хищная крылатая тень. Тарталья на бегу вывернул шею, ловя силуэт взглядом. Если туземцы, несмотря ни на что, освоили воздушное пространство… если им на подмогу прилетел убогий, примитивный, но вооруженный аэроплан с пилотом, горящим жаждой мести…
Нет!
Он даже не успел обругать себя за тупость: примитивные аэропланы не издают таких пронзительных звуков при полете. Он обрадоваться и то не успел: все силы отнимал бег. Но увиденная картина была лучшей из всего, что попадалось Тарталье на глаза за сорок с лишним лет его жизни.
Возле купола храма разворачивался легкий всестихийник «Вихрь».
Серебряная запятая.
Скажи кто-нибудь день назад рабу Лючано Борготте, что он будет рад явлению помпилианцев — ни за что бы не поверил! А вот поди ж ты…
Он остановился как вкопанный.
Рядом, приплясывая от возбуждения, пыхтела Сунгхари.
Парни, когда всестихийник промчался над ними, обдав безумным визгом и волной упругого воздуха, в испуге присели, обхватив затылки руками. Но их ошеломление прошло в считаные секунды. После гексаграммы «жаб», парящей в небе, после площади, заваленной телами соотечественников, и платформы, собирающей «урожай», братьев трудно было чем-либо пронять всерьез.
Вполглаза косясь на Лючано с Сунгхари, подобрав брошенное ранее «оружие», они наблюдали за маневрами диковинного летательного аппарата. И явно прикидывали, что лучше: продолжить погоню, самим спасаться бегством — или совершить попытку нападения на экипаж «Вихря», если тот сядет.
Свое братья отбоялись и спуску незваным пришельцам давать не собирались.
Кол да лопата готовились к бою.
«Смешно? — спросил Добряк Гишер и, не дожидаясь ответа, сам подвел итог: — Нет, дружок, не смешно…»
Всестихийник сел перед ступенями храмовой лестницы, подняв вокруг себя облако пыли. Не глуша двигун, из машины выскочил Гай Октавиан Тумидус собственной персоной — собранный, деловитый, в военной форме без знаков различия. В руках он держал мощный лучевик «Пульсар» с подствольным микроплазматором.
Любимая пушка «черных беретов».
Ручные «жаровни» и полис-разрядники отставной легат презирал, предпочитая серьезное, пускай и запретное для штатских оружие. За «Пульсар»-нелегал давали восемь лет каторги, и осужденный считал, что легко отделался.
Тарталья прямо залюбовался хозяином. Сейчас легат так и просился на рекламный сфероид «Гордость Империи». Мигом позже Лючано искренне пожалел незадачливых аборигенов, к которым направлялся помпилианец: вид его не предвещал для братьев ничего хорошего.
Зря, конечно, пожалел.
Рано.
Сглазил.
Из глубины города, со стороны юго-западных хуторов, не накрытых парализующими лучами, надвинулся и вырос грозный рокот. Казалось, горная лавина, рухнув с заоблачных высот, приближалась к площади. Легат на мгновение отвлекся, обернулся на шум, пытаясь сообразить, что происходит…
И проморгал бородача с обрезом, возникшего в дверях храма.
Куцый ствол без промедления полыхнул огнем. Левый рукав мундира Тумидуса лопнул, из него полетели красные клочья. Ответная вспышка «Пульсара» сломала бородача пополам и швырнула на ступени спиной вперед. В груди несчастного дымилась черная дыра, не оставляя сомнений: туземец мертв.
Легат сплюнул на булыжник площади и, не обратив внимания на полученную им рану, быстрым шагом направился к Тарталье с брамайни.
«Хозяин пришел на выручку своему рабу! Хозяин успел вовремя!»
Проклятье! — никакие силы на свете не могли заглушить в душе этой подлой, отвратительной, сладчайшей радости. Ожог татуировки Папы Лусэро, и тот утонул в ее ледяной сладости без остатка.
Лючано даже прослезился.
Краем глаза он заметил движение. Услышал дикий вопль боли, отчаяния и ярости. Но, забывшись в пронзительном дурмане счастья, не успел главного: уклониться. Метко брошенная лопата ударила его в голову — к счастью, плашмя. Впрочем, этого с лихвой хватило, чтобы мир вокруг завертелся сумасшедшей каруселью.
Все слилось в единый мглисто-серый смерч.
Боли не было: просто сильный толчок.
Падая, он машинально выставил перед собой руки — и булыжник мостовой ткнулся в ладони мягче, чем щенок тычется в брюхо матери.
«Тебе плохо, малыш?»
Вопрос маэстро Карла угас в тишине беспамятства.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(десять лет тому назад)

Распиши мою жизнь на аккорды, безумный слепой гитарист, 
Распиши от начала до коды, безумный слепой гитарист, 
Потому что не всякий подхватит на слух и сумеет 
Повторить мои дни, мои годы, безумный слепой гитарист… 

Это сочинил Венечка Золотой. Я — не знаток и не любитель поэзии. Почему тогда меня преследует видение: отложив гитару в сторону, незрячий музыкант, очень похожий на Илью, графского любимца, что-то пишет, не следя за записями, наугад, наобум, и не в цифровом планшете, а косматым пером на желтой бумаге, брызгая чернилами на кривые строки?.. 
Он пишет, а я жду: перо однажды сменится гитарой, и я наконец услышу… 
Что услышу я, Лючано Борготта, прозванный Тартальей? 
Успею ли зааплодировать в конце? 

— Прогресс на Сечене в ваших руках, граф!
Адольф Штильнер вытер лоб клетчатым платком и перевел дух. Взяв огромную, «сиротскую» кружку с чаем, он щедро набуровил туда из вазочки малинового варенья. Всякий раз, когда профессор, известный в научных кругах космобестиолог-теоретик, наезжал в Мальцовку, ключница Матрена велела дворовым девкам тащить из погреба три, если не четыре банки с малиной.
Лючано успел выяснить на собственном горьком опыте: эту ягоду, тертую с сахаром, кидают в кипяток от простуды. Чтобы, значит, в пот бросило. Наверное, профессор Штильнер был вечно простужен или, извращенец, любил, когда его бросает в пот. Выпитого им чаю с малиной хватило бы для лечения дюжины страждущих гриппозников.
— А вы как думаете, голубчик? — откинувшись на подушки, спросил граф.
Он обращался к Тарталье.
По мнению Лючано, прогресс на Сечене вполне мог обойтись без финансовых вливаний со стороны Аркадия Викторовича. Особенно прогресс в лице евгенического центра «Грядущее», где Штильнер числился в учредителях.
Но прямо сказать об этом графу, меценату и филантропу…
Еще перед открытием «Грядущего», описывая радужные перспективы развития евгеники, профессор умудрился так задурить Мальцову голову, что взносы прочих спонсоров — включая двух мильонщиков, князя Кармазова и фабриканта Саввы Брынных! — померкли перед щедростью его сиятельства.
Лючано вслух подверг критике этот жест доброй воли:
— Стоит ли шиковать на благо какого-то сомнительного «социал-управления эволюцией человека»?!
Ответный удар Штильнера был беспощаден:
— Милостивый государь! Я тоже, в свою очередь, полагаю финансирование вашего «Вертепа» швырянием денег на ветер! Три года вы за счет графа ездите по деревням, скупаете крепостных недорослей и занимаетесь с ними малохудожественной ерундой. Думаю, так продлится еще лет десять, потому что шарлатанство — дело трудоемкое и требует времени. Но, заметьте, я держу свое мнение при себе и не лезу к его сиятельству с вредными советами…
Чувствовалось, что изучение агрессивных флуктуаций континуума не прошло для космобестиолога даром.
Однако при всей своей напористости Штильнер был бескорыстен. Евгеника не имела прямого отношения к космобестиологии, да и косвенного не имела тоже, но профессор отдался новому увлечению с пылом вышедшего в тираж ловеласа, коему вдруг призналась в любви юная красотка.
Им овладела пламенная страсть, свойственная большинству образованных техноложцев, чьи планеты вошли в Галактическую Лигу не слишком давно.
Есть ли смысл развивать местную энергетику, заново изобретая паровоз, ползя улиткой от наглого ветряка к робкому электричеству? — когда правительства подписали ряд соглашений с Лигой, в десяти верстах от твоего дома строится космодром, и мальчишки уже не бегают смотреть на «пришлецов», потому что привыкли. Год, полтора, и вот ты собственными глазами видишь, как на взлетное поле садятся межзвездные лайнеры, а точно рассчитанная гематрица движет твой вчерашний суперпаровоз без угля и кочегара. Ты продаешь карету, покупаешь недорогой мобиль, на котором установлен всеядный двигун. Словно в отместку судьбе, которая вдруг превратила твой центр Мироздания в захолустную окраину, ты начинаешь изучать космобестиологию — науку, рычаг которой можно приложить лишь там, на космических трассах. Этим ты лечишь язву — острый комплекс неполноценности. Ты втайне завидуешь брамайнам, гематрам, вехденам…
Всем расам энергетов без исключения.
Ты сетуешь на причуды эволюции, сороки, которая этому дала, этому дала, а этому — лично тебе и твоим соотечественникам — не дала. И наконец ты задаешься главным вопросом, от которого напрямую зависит бурный рост родной экономики:
«Почему при смешанном браке между, скажем, гематром и варваркой свойства гематра не передаются по наследству? Почему ребенок рождается чистокровным варваром?!»
Сечень приобщился к цивилизации около ста пятидесяти лет тому назад. Естественно, что профессор Штильнер не застал периода первых контактов. Но неврозами и комплексами «нувотерров» он страдал так, будто его родину облагодетельствовали вчера. В крайнем случае позавчера.
— А шансы на успех есть? Сами знаете, в последнее время «Грядущее» не баловало нас открытиями, способными толкнуть евгенику вперед…
Граф Мальцов пытался подвести под свое меценатство хоть какую-то разумную базу.
— Разумеется! — вскричал Штильнер. Между передними зубами его застряла крошечная косточка малины, делая профессора щербатым. — Аркадий Викторович, наши ученые на грани прорыва! Вы в курсе, что многие признаки, в частности, способность к физиологической концентрации энергоресурса, определяются не двумя генами, а особой комбинацией доминантных генов из разных пар, возможно, вместе с некоторыми гомозиготными рецессивными генами! Эти комбинации очень редко наследуются целиком и в неизменном виде…
— Я понял, Адольф Фридрихович! — Если граф что-то и понял, так лишь одно: он выпустил из бутылки злого гения, который сейчас заговорит всех насмерть. — Значит, шансы есть…
— И они велики! Почти все комбинации распадаются в процессе созревания половых клеток, и при объединении яйцеклетки и сперматозоида формируются новые сочетания. Данная пересортировка и рекомбинация генов имеют для нас совершенно особое значение…
— Вы, профессор, великий человек, — вздохнул Лючано, поднимаясь из кресла. — Когда в вашем центре наконец найдут способ скрестить вас с молоденькой красоткой-вудуни так, чтобы новорожденный Пемба Штильнер ухватил за хвост ближайшего Лоа, вам поставят памятник. В бронзе, во дворе центра. Рядом поставят памятник Аркадию Викторовичу, из чистого золота, и по заслугам. А меня в «Грядущем» не изобразят даже в виде карикатуры, углем на белой стене. Поэтому, с вашего позволения, господа, я откланяюсь.
— Вы не обиделись, голубчик? — с отеческой заботой спросил граф.
— Ни капельки.
Лючано хотел добавить, что и сам бы не возражал, унаследуй его сын физиологические особенности брамайнов или вехденов, что даже женился бы ради этого на какой-нибудь привлекательной энергетке…
Потом вспомнил, что холост, жены не имеет, а детей не любит, и вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

— Плутуешь!
— А вот и нет!
— А я тебе в лоб дам!
— Не дашь!
— Дам!
Задержавшись у кустов сирени, распространявших по всему двору запах, способный свести с ума, Лючано смотрел, как трое его подопечных играют в «пристенок» возле сарая. Лидировал, конечно, Степашка — самый старший, самый сообразительный и, чего греха таить, самый талантливый, он легко справлялся хоть с конопатым увальнем Никитой, хоть с белобрысой егозой Анютой.
За истекшие три года сын кузнеца Оселкова, выходец из скита йонарей, сильно изменился. Ушла затравленность, забитость, исчез страх перед самим собой, проклятым сатаненышем, перед врожденным «чертовым» даром, причиной всех бед и злосчастий. В Мальцовке из Степашки вырастал обстоятельный, деловитый, себе на уме мужичок, который ко всякому полезному делу относится с уважением: хоть на театре играть, хоть котлы на речке песком чистить.
Вот и сейчас: вряд ли Степашка увлекся бы азартной игрой в «пристенок», рискуя просадить случайный грошик, если бы в игре, помимо денежного интереса, не крылось явной пользы для будущего «Вертепа».
— Ан я сам тебе в лоб!
— Не надо в лоб… — попросила Анюта трогательным, дрожащим голоском.
И грозные парни сдались. Драться им, честно говоря, не хотелось, а хотелось играть да еще распускать веером павлиньи хвосты перед девчонкой, обещавшей в будущем стать первой сердцеедкой в здешних краях.
Анюту, по «душевым письмам» — Анну Зеленчак, крепостную, сироту, живущую «в приймах» у бабки Катерины, выторговали в деревне Малые Кузьмаки позапрошлым летом. Зубами, можно сказать, выгрызли. Обнаружив у егозы зачаточные способности к невропастии, Лючано столкнулся с категорическим нежеланием хозяина, помещика Кривоноса, продавать девчонку.
Нет, и все.
«А если мы предложим вам, Петр Федорович…»
Ни за какие деньги.
«А если…»
Гуляйте, сударь, лесом, привет его сиятельству.
Трактирщик Гурьян, всезнайка и болтун, тайком разъяснил Лючано причину упрямства самодура. Кривонос с «жидких усов» любил портить девок, но, во-первых, совсем молоденьких, едва вошедших в возраст, а, во-вторых, не всяких девок, а тех, кто вырос у него на глазах. Устраивая детские смотрины, помещик безошибочно присматривал среди крепостных жертву лет десяти — и потом года три-четыре ждал, предвкушая удовольствие. Ходил кругами, пыхтел, сладкие сны видел. Предупреждал: берегите яблочко от червячка, не то запорю на конюшне.
Что ж, берегли.
Знали: запорет и глазом не моргнет.
Наконец яблочко дозревало, бочок наливался красненьким, дело ладилось добром или делалось силой, и бедолага, утирая слезы, шла замуж — за кого укажет добрый «батенька» Кривонос. Указывал он обычно на вдовцов или бобылей.
Анюту любитель малолеток готовил для себя уже два года — и срок близился. Пришлось вмешаться графу Мальцову, и вмешаться способом особенным, офицерским, как сказал граф. Напросившись к помещику в гости на именины, Аркадий Викторович сел играть с ним в вист и проявил небывалое карточное умение. На взгляд Лючано, оно граничило с шулерством, если можно вообразить себе шулера с трясущимися руками. Затем граф денек покочевряжился и согласился простить Кривоносу несуразно большой «долг чести».
В обмен на пустяк — белобрысую Анюту.
Зато с конопатым Никитой никаких проблем не возникло. Никиту нашли легко, а купили и того легче — за десять целковых. Родители, вольные, но бедные смолокуры, еще в пояс кланялись, предлагали и дочь, козу-дерезу, за сущие копейки продать. Лючано отказался: для «Вертепа» младшая сестра Никиты была бесполезна.
— Вот, зырь, я бью грош…
— А я беру пучок.
— Ну, бери…
В «пристенок» играли по правилам простым и доступным любому желающему — были бы деньги. Первый игрок ударял монеткой по стене, монетка отлетала и падала на землю. Следующий игрок старался, чтобы его денежка упала как можно ближе к первой. Затем мерялось расстояние между «битками»: если, поставив на свою монету большой палец, игрок дотягивался мизинцем до чужой, он забирал добычу себе.
Если нет, следующий игрок получал шанс выиграть обе монеты.
Сложность заключалась в особом способе удара. Взяв грош или алтын двумя пальцами, большим и указательным, игрок прижимал тыльную сторону ладони к стене. Затем, не отрывая ладони, резко бил ребром монеты о стену — так, чтобы грош летел параллельно земле, не кувыркаясь.
А главную, невидимую посторонним сложность придумал Лючано. Помня годы ученичества у маэстро Карла, он старался любую, самую пустячную забаву превращать в тренировку для юных невропастов. Главное, чтобы перед игрой они не забывали давать друг дружке троекратное согласие на вмешательство.
Остальное — дело техники.
Например, сейчас тот, кто делал коррекцию действий бьющего игрока, помогая ему выиграть монетку, имел долю в выигрыше.
— Плутуешь! Я бью, а ты не курек… не крек… не кукуречишь!
— Корректируешь, балда!
— Никиша, он курректирит… я ж чую, право слово…
— Врешь! Чего ж я тады мимо шибаю!
— Ты такой косорукий, что тебя хоть Злодей корректируй, все мимо!..
— А в лоб?!
Лючано нахмурился, скорее демонстрируя обиду, нежели обижаясь по-настоящему. Кличку «Злодей» сорванцы прилепили ему сразу, еще до того, как он попытался объяснить им смысл прозвища «Тарталья». Для этого имелись свои, особые причины, о которых и хотелось бы не думать, да не выходило.
— В лоб не надо, — выходя из-за сирени, повторил он Анютину просьбу. Только совсем другим тоном, от которого драчун Никита скукожился, усох и стал носком башмака ковырять землю. — Еще раз услышу про лоб, поставлю коленями на горох.
Местной пытке для оболтусов его выучила ключница Матрена.
— Давай, я покажу. Никита, бей монеткой!
Конопатый буян занял исходную позицию.
— Стоп! А разрешение мне кто давать будет? Господь Иона?
— Даю, даю, даю! — скороговоркой пробормотал Никита, подпрыгивая от нетерпения. Он хотел как можно скорее доказать врединам Степашке с Анютой, что он не косорукий и что если его будет вести сам Злодей, то он всем покажет, хвоста накрутит и деньги отберет.
И с паном директором, как в глаза звали Лючано будущие кукольники «Вертепа», честно барышом поделится.
Взяв Никитин пучок моторика, Тарталья наскоро откорректировал общую координацию движений. Снял лишнее волнение, закольцевав импульсы; расслабил запястье. «Следи! — не глядя, мотнул он головой в адрес Степашки. — Следи и учись, пока я жив! Не руку ему толкай, руку он сам поставит, а с глазомером работай! И не куклу под себя перекраивай, а себя под куклу! Бери, что есть, и пользуйся, да с умом! — тогда и он твоим умом воспользуется…»
Разумеется, йонарь-изгнанник воспринимал не его тираду, не прямой смысл слов или содержание мыслей, поскольку невропаст — не телепат. Восприятие здесь строилось в чем-то тоньше, в чем-то — грубее; совсем иначе, чем мог бы представить себе человек, не имеющий практического понятия о невропастии.
Но Тарталья помнил по собственному опыту ученичества: результат имел место.
А, значит, все в порядке.
— И-эх!
Грошик ударился о стенку, отскочил и упал на Анютину монетку.
Теперь Анюта должна была Никите вдвое.
— Вот так бы рысака на бегах кукуречить, — мечтательно произнес конопатый, ухмыляясь от уха до уха. Он был не жаден, но скуповат, и выигрыш привел Никиту в наилучшее расположение духа. — Рысак бежит, ты его кректишь, он первым приходит, и тебе деньжищ сыплют — полную шапку!
Лючано взял мудреца за шкирку:
— А в лоб? Деньжищ ему, оглоеду! Степашка, теперь твоя очередь. Давай, становись к стенке! Или нет, я сам буду бить, а ты меня веди. Повторение — мать учения. Я тебе не Никитка, я скажу, так или не так…
Достав из кармана гривенник и произнеся привычную формулу тройного согласия, он занял исходную позицию у стены и прислушался: верно ли Степашка ковыряется в его «потрохах»? На первый взгляд казалось, что верно и лучше, чем ожидалось. Все нити разобраны, под контролем, хватка не судорожная, мертвая, а легкая и свободная. Из йонаря растет хороший кукольник…
Одернув сам себя — не сглазь, трепло! — Лючано привычно занялся отвлекающим фоном. Следовало освободить свою психику от «кукольного» удовольствия, которое всегда сопутствовало работе невропаста с клиентом. Это оказалось делом нелегким, требующим концентрации усилий. Ему, как любой ведомой кукле, было приятно подчиняться Степашкиной коррекции. А наблюдать за качеством работы ученика — сложно, потому что кукла очень быстро теряет ощущение постороннего вмешательства, принимая все достижения на свой счет.
Он никогда раньше не был учителем.
Только учеником, потом — практикующим невропастом-универсалом. Оттого и не подозревал, как трудно наставлять собственного ученика, будучи с ним в паре не ведущим, а ведомым. Предоставить себя в качестве куклы, оставшись кукловодом, — адова работенка, рехнуться можно…
«Что, малыш, взмок? — рассмеялся издалека ехидный маэстро Карл. — А я с тобой еще и не так возился! Учитель-мучитель! Запомни присказку: „Его ведут, и он идет, его ведут, и он ведет!“…»
Взмок, маэстро, хотел ответить Лючано.
Ты прав, маэстро, хотел ответить он. Степан держит мою вагу, а я держу его вагу, но он дергает, тут и там, а я только держу и прислушиваюсь, чтобы после объяснить и поправить.
Это труднее всего, что я когда бы то ни было делал, хотел ответить он.
«Осторожно, дружок! — вмешался Гишер, сминая все несостоявшиеся ответы в кулаке. — Хватит пустой трескотни! Ты ведь уже заметил, что у тебя болит голова? Оглянись! — нет ли где поблизости Королевы Боли…»
— Ух ты!
Монетка ударилась о стену, взлетела в воздух и упала на Степашкин грошик, валявшийся у подножия здоровенного тополя. Весной этот тополь ронял облака пуха. Дерево собирались срубить, но дальше разговоров дело не шло, и хорошо, потому что тополь удался на славу…
Думая о тополе, о дурацком дереве, Лючано рвал связи, забивал каналы всяким хламом и рушил мосты. Лишь бы боль не ушла дальше. Лишь бы не поделиться проклятой болью со Степашкой.
Кажется, успел.
Сегодня — повезло.
— Забирай обе «битки», — наконец сказал он, обращаясь к пареньку. — Заработал!
Капли пота на лбу сверкали бисером.
Степашка, довольный похвалой, начал мямлить про справедливость. Дескать, гривенник пополам, по пять копеек каждому, и что-то в этом духе… Паренек начисто забыл, что деньги для полезной игры они все получали от «пана директора». А своих денег у «Вертепа» не имелось и в обозримом будущем не предвиделось.
Слушая вполуха, Лючано радовался, что прекратил контакт в последний момент, не дав головной боли уйти «в тоннель», накрыв Степашку резонансом. Еще в начале работы с отобранными детьми Тарталья понял: его проблемы никуда не делись, оставшись с ним. Королева Боль временами навещала своего верноподданного. И не всегда удавалось избавить учеников от наведенных страданий.
В такие минуты он хотел бросить затею и бежать куда глаза глядят.
Скрипел зубами.
Дурно спал ночью.
И оставался, с ужасом думая о следующем визите Королевы Боли.
— Какие есть жанры в драматическом искусстве? — спросил он невпопад, адресуясь к троице учеников. Это помогало отключиться, перестать есть себя поедом. — Ну, быстро!
— Кумедия! — пискнула Анюта.
— Трагедия… — ломающимся баском солидно откликнулся Степашка.
Никита почесал кончик носа.
— Драка… Не, не драка — драмба!
— Сам ты драмба! — Анюта захихикала. — Драма, тупяк!
— Что есть трагедия?
— А вот Анька от любови к Степке на суку повесится, — выдал версию мстительный Никита, — а мы с вами плакать-рыдать станем… И выйдет чистая трагендия!
— Ну, допустим. Что есть драма?
— А сук обломится, а я как упаду, как стану вместе с вами плакать, а потом пойдем кашу есть! — затараторила егоза Анюта, сверкая на конопатого обидчика глазищами, похожими на васильки. — А вы мне ленточку в косы подарите! И получится драма…
— В целом верно. И последнее: что есть комедия?
Степашка расправил плечи и ухмыльнулся:
— А я сейчас Никите по жопе надаю, чтоб не болтал помелом, а вы, пан директор, хохотать зачнете. Вот и получится для вас комедия, для Никитки, козла рогатого, трагедия, а для Анюты — драма. Для нее все чистая драма…
— А для тебя? — спросил Лючано.
— А для меня — радость великая и удовольствие…
И Степашка прищурился вслед конопатому бедствию, удирающему прочь во все лопатки.

Ночью он случайно подслушал разговор Никиты со Степашкой.
В раскрытое окно доносился табачный дух: парни тайком баловались самокрутками, выйдя на свежий воздух. Возле светильника крутились мелкие бабочки, обжигая крылышки. Кровать скрипела, когда Лючано ворочался с боку на бок. А он все равно ворочался, и прислушивался, и понимал, что никуда не уедет, не улетит и не убежит.
Хоть за шиворот судьба тащи, а никуда.
И конец разговору.
— Злодей мне сегодня чуть не врезал… Я ж почуял: сейчас ка-ак даст больно!
— Ну?
— Вот те и ну… Не дал, оставил без трепки.
— Должно быть, ты, Степа, ошибку допустил.
— Ага…
— Злодей и собрался треснуть, да пожалел. Или ты ошибку сам поправил…
— Он не со зла, Никитка, ты не думай. И Анюте разъясни. Науку, ее завсегда кулаком вколачивают, я знаю. Иначе не запоминается.
— Я и не думаю. И Анюта без меня все понимает. Она мне первая сказала: бьет, значит, любит. Ей так бабка Катерина завещала. Мудрость, мол, бабья.
— Ох уж мне эти бабы!.. с их мудростью…
— Она еще сказала: боль — она разная. Не всегда боль от гнева делают. Бывает, что и от любви…
— Тоже бабская мудрость?
— Наверное. Она дура, Анюта, а вот поди ж ты…
— Ну и хорошо.
— Я знаю, что хорошо. Я за Злодея кому хошь горло вырву. Веришь?
— Верю. Ну, курнем напоследок, и спать.
«И спать», — повторил Лючано, тихо смеясь. Он и не знал, что уже спит.
Ему снился евгенический центр «Грядущее», где его умело скрещивали с миловидными вудуни, брамайни и вехденками. Их дети сохраняли все положительные свойства матерей-энергетов, профессор Штильнер радовался, прыгая до потолка и почему-то надувая воздушные шарики, а Лючано не хотел скрещиваться в его присутствии, стеснялся и требовал, чтобы профессора вывели прочь.
Но потом из новорожденных детей составили труппу невропастов, театр «Вертеп» улетел на гастроли, и все стало хорошо.
Очень хорошо.
«Спи, малыш! — шепнула тетушка Фелиция, а может быть, маэстро Карл, а может быть, Королева Боль. — Спи, уже поздно…»

Глава девятая
Раб и хозяин

I

Очнулся Лючано оттого, что его куда-то тащили. Ноги волочились по земле — пятки то и дело подпрыгивали на ухабах и выбоинах. Нет, это не выбоины. Это булыжники мостовой. Значит, они не ушли далеко.
Кто же его тащит?
«Хозяин?!»
Он повернул голову, желая рассмотреть спасителя.
В мозгу без промедления качнулся тяжелый маятник боли — секира, подвешенная на цепи. Лючано застонал сквозь зубы. Скосив левый глаз, он увидел мундир песочного цвета с окровавленным рукавом.
«И впрямь — хозяин! А помогает ему Сунгхари. Больше некому…»
Он сделал попытку переставлять ноги самостоятельно, но потерпел фиаско. Тем более что Тумидус с брамайни тащили его под руки лицом назад. Тут и здоровый не сразу сообразишь, как лучше переступать! А получив по башке лопатой — и подавно.
Мысли ворочались снулыми рыбинами, без звука разевая рты.
Ну и пусть. Пусть тащит. Хозяин — раба. Ха-ха! Весело. Если б еще голова не болела. Надо сдерживаться. Иначе боль хлынет на доброго, благородного хозяина, и все мы свалимся на мостовую — биться в корчах. Полное веселье начнется. Кстати, а куда мы торопимся? Трое людей свернули в подворотню. Двор.
Три ступеньки: бам, бам, бам — пятками. Хорошо, что не головой. Подъезд… Зачем?!
Дальше был краткий провал. Кажется, он сперва начал бредить, хихикая невпопад, а затем снова потерял сознание.
Когда Лючано пришел в себя, то обнаружил, что медленно сползает по стене на грязный пол, а брамайни изо всех сил старается его удержать. Окружающая реальность наводила тоску почище бреда — там, в помрачении рассудка, хоть хихикалось, а тут не было ничего веселого. Сумрак подъезда. Затхлая вонь мочи и квашеной капусты. Прохладная стена, в которую упираются лопатки. Перила лестницы уходят наверх, к квартирам, где валяется парализованная «ботва».
Тумидуса рядом не обнаружилось.
«Куда он подевался? Тащил-тащил — и бросил?»
— Быстро, вниз! В подвал.
Властный шепот обжег ухо, заставив оторваться от стены.
Хозяин не бросил своего раба! Хозяин просто ходил на разведку.
Ну, где у нас подвал?
Ноги подкашивались, в колени натолкали ваты. Легат с брамайни буквально волокли его по ступеням, скользким и щербатым. Так двое преступных любовников прячут в погребе труп мужа, коварно убитого ими. «Очень смешно…» — мрачно сказал издалека маэстро Карл. Совсем не смешно, согласился с ним Лючано.
А что поделаешь?
Под лестницей царили вечные сумерки. Хлипкая дверь была приоткрыта, щерясь беззубой чернотой. Из тьмы веяло душноватым теплом и кислятиной. Крыса, вильнув длинным хвостом, бросилась наутек и скрылась в норе.
Подвал.
Тесный коридорчик с низким, пузырчатым потолком. Земляной пол утоптан, вдоль стен громоздятся ящики, кадушки, сломанные стулья, еще какой-то хлам. Почему он все это видит? Здесь должно быть темно. А на поверку даже полосы на драном матрасе, брошенном кем-то из жителей дома под детскую коляску, вполне различимы…
Свет.
Серый, пыльный — но его вполне достаточно.
Свет лился из проема в дальнем конце коридора.
Открывшееся им помещение язык не поворачивался назвать «комнатой». Снова бочки, ящики, музыкальный ящик с трубой, похожей на морскую раковину, стеклянные банки с мутным содержимым — до самого потолка. Под потолком лепилось узкое окошко. Именно сквозь его загаженное, покрытое скользкими потеками стекло в подвал сочился день.
— Сидеть здесь. Не высовываться. И — тихо!
Тумидус шипел разъяренной змеей, укладывая Лючано на ворох прелой соломы. Очень удачно: отсюда видно, что творится за окном. А снаружи в подвал не заглянешь: окошко грязное, у самой земли. Низко, неудобно. Да и со света таращиться во тьму — гиблое дело.
Брамайни уселась на солому и тоже уставилась в окно. Легат тем временем, забыв про рабов, послушно замерших и тихих, как мыши, извлек коммуникатор правой, здоровой рукой.
— «Волк-5»! Пятый, вы меня слышите? Прием!
Визуализацию он включать не стал — то ли счел излишеством, то ли экономил энергию.
В устройстве хрипло буркнуло.
— Срочно требуется подкрепление. Идите на пеленг. Площадь с храмом в северо-восточной части сектора накрытия. Прорыв конницы из ненакрытой области. Произвести зачистку. Немедленно! Что? Да, вооружены! Мне не докладывали, откуда там конные! Поторопитесь! Здесь мой «Вихрь» и поврежденная платформа. Территорию зачистить, платформу эвакуировать…
Еще одно бурчание в ответ.
— Что значит — «зачем»?! Мы не должны оставлять следов! Выполнять!
Конница? Лючано ясно представил лавину варваров на лошадях, с обрезами, дубинами и вилами. Лавина с гиканьем и воплями выплескивалась на площадь. Из ноздрей животных валил пар. Так вот что это был за шум! — топот копыт…
Да, сотню всадников не остановишь в одиночку.
Даже с «Пульсаром».
Спрятав коммуникатор, Тумидус резким движением разорвал окровавленный рукав. Снял с поясного ремня аптечку. Едва заметно поморщился, делая себе укол. Антибиотик? Антисептик? Обезболивающее? Стимулятор? Наверное, все вместе — универсальный солдатский «коктейль».
Обождав, пока инъекция подействует, легат выдавил на ладонь каплю вязкого бесцветного геля. Бранясь вполголоса, залепил рану «замазкой». Когда он цеплял аптечку обратно на пояс, за окном послышался дробный перестук. Далеко, ближе, совсем близко…
«Сколько их? Трое? Четверо? Больше?»
Прозвучали отрывистые команды на чужом языке. Заржала лошадь: громко, нервно. За окошком что-то мелькнуло — Лючано не успел толком разглядеть, что именно.
«Кажется, спешиваются…»
Тумидус бесшумно скользнул ко входу в каморку, притаившись за штабелем дощатых ящиков. Сквозь щели ему был отлично виден коридор. «Пульсар» оставался в кобуре. Будучи человеком сугубо штатским, Лючано тем не менее оценил предусмотрительность легата. Выстрелишь — полыхнет, и на вспышку сбегутся отовсюду. А так есть шанс отсидеться, переждать и тихо уйти незамеченными.
На лестнице загрохотали сапоги. Было слышно, как человек поскользнулся и едва не упал. Прозвучали сдавленные ругательства. Их сменило мгновение тишины, и почти сразу — шаги. Осторожные, вкрадчивые. В сущности, таиться после грохота и ругани было нелепо, но гость чихать хотел на логику и здравый смысл.
Абориген (а кто же еще?!) медленно приближался.
Сердце в груди грозило разнести ребра в куски. Лючано не сомневался: человек в коридоре обязательно услышит этот стук и достанет ужасный обрез! К счастью, сверху заорали хриплым басом. Туземец с раздражением отозвался, шумно высморкался и, уже не скрываясь, шагнул за порожек.
На миг их взгляды встретились.
Парень, на свою беду вошедший в убежище, и раб Лючано Борготта смотрели друг на друга, словно в художественном фильме про контакт цивилизаций.
Туземец был молод — лет восемнадцать, не больше. Взлохмаченная русая шевелюра, смешной нос картошкой, рот раскрыт от изумления при виде чужаков… Во что он был одет, Тарталья разглядеть не успел. Только молодое, пылающее возбуждением лицо — и длинная кривая сабля, извлеченная из ножен. Клинок блеснул в свете, падавшем из окна, глаза туземца сузились, полыхнув ненавистью, — и из-за ящиков на него кошкой прыгнул легат Тумидус.
Туземец успел лишь охнуть, прежде чем шея жертвы хрустнула в стальном захвате помпилианца. С ловкостью, выказывающей большой опыт, Тумидус подхватил тело, оседающее на пол, и поволок в глубь подвала, за ящики и бочки, напоминая крупного муравья, уцепившего добычу.
В коридоре, словно опомнившись, оглушительно грохнуло. Оказалось, туземец был не один. Вспышка выстрела на миг высветила окружающее с неправдоподобной четкостью. Брызнула бритвенными осколками стекла одна из банок. Тихо, по-собачьи, заскулив, брамайни схватилась за порезанную щеку.
Легат, бросив мертвеца, рванул из кобуры оружие.
«Пульсар» дважды плюнул огнем. В ответ послышался задушенный хрип и звук упавшего тела. Снова крики и ржание лошадей — на сей раз наверху. Всадники снаружи начали стрелять в окно. Грязное, засиженное мухами стекло разлетелось вдребезги. Проворно развернувшись и припав на левое колено, Тумидус в ответ палил из лучевика.
Давай, хозяин! Покажи этим варварам!
Спаси нас!
«О чем ты думаешь, малыш?! — спросил маэстро Карл. — Кому желаешь победы?! Он превратил тебя в раба. Ты должен желать смерти легату, должен его ненавидеть. Если его сейчас убьют — ты будешь свободен!»
«Свободен? На пару минут? Пока аборигены не прикончат и нас с Сунгхари?»
«Ты уже боишься свободы? Пусть за тебя думает и решает другой? Пусть тебя спасает — другой? А сам?»
«Я не солдат! Даже если Тумидуса убьют — не факт, что…»
«Отговорки! Лживые отговорки. Ты просто боишься».
«Да, боюсь! Я хочу жить!..»
Родной до одури, запредельный визг, от которого заломило зубы, а по телу побежали табуны мурашек, накрыл двор и дом. Вспышки, прорвавшись со двора в темный подвал, ослепили Лючано. Дикий гвалт аборигенов смешался в единую какофонию с суматошной дробью копыт — и звуковая волна схлынула.
Воцарилась звенящая, нереальная тишина.
Лишь капало что-то из банки, разнесенной пулей. Выждав с минуту, Тумидус выглянул в окно, затем в коридор.
— За мной.
Почему легат все время командовал вслух, имея возможность приказывать рабам через «клеймо», Лючано не знал. Он с трудом поднялся на ноги. Тело повело в сторону, едва не обрушив штабель ящиков. Устоять удалось чудом. Тупая боль долбила череп изнутри. Перед глазами мелькали, всплывали и гасли разноцветные пятна. Вот же напасть! Пока лежал, чувствовал себя нормально, а встал, и нате…
— Чтоб ты сдох!
В эту минуту Лючано был счастлив.
Гай Октавиан Тумидус, хозяин, надменный помпилианец, впервые открыто проявил человеческие чувства по отношению к своему рабу. Впору гордиться, дружок, как заметил бы старый экзекутор Гишер.
Скрипя зубами, легат поспешил на помощь. Тарталья переставлял ноги сам, но Тумидусу с Сунгхари пришлось вести его под руки.
Возле ступенек, ведущих наверх, лежал труп с развороченной грудью.
Лестница.
Дверь.
Солнце бьет в глаза, вынуждая зажмуриться. Это подарок судьбы: свежий воздух, которым можно дышать — с наслаждением, с радостью, а не давиться, как в затхлом подвале.
Теперь пробуем идти, а не висеть марионеткой на крючке.
Если б еще Лючано знал, зачем он обернулся, когда их совершенно невозможная троица ковыляла прочь из двора…
— Сзади!
Вопль наждаком разодрал глотку, но было поздно. Туземец в шинели, прятавшийся в тени дальней арки, уже навел на них длинный ствол оружия.
И нажал на спуск.
Выстрел раскатился по двору. Вспугнутое эхо отчаянно заметалось между стен. Тумидус крякнул, как если бы залпом выпил рюмку крепкой настойки, и начал валиться на бок, увлекая Лючано за собой. «Пульсар» прочертил огненный пунктир, отшвырнув сволочного туземца во мрак арки.
Даже раненый, падая, легат не промахнулся.
— Сунгхари! Держи!
Откуда и силы взялись? Они с брамайни поддержали хозяина, не дав упасть, уложили у стены. Лючано быстро огляделся. Никого. Похоже, стрелок был один. Остальные либо погибли под обстрелом всестихийников, либо сочли за благо унести ноги.
Что с Тумидусом?
Он не разбирался в медицине. Но, лишь взглянув, сразу понял: вторая рана куда серьезней той, что нанес обрез бородача. Пуля прошила ногу насквозь чуть выше колена. Из выходного отверстия торчал окровавленный обломок кости. Да и крови натекло порядочно.
— Аптечку, — с трудом разлепил белые губы Тумидус. Брамайни успела первой, но замешкалась, с недоумением изучая ряд биосенсоров.
— Анестезия… синий… «замазка» — бежевый… На корабль…
Глаза легата закатились, голова бессильно откинулась набок. Лучевик вывалился из разжавшихся пальцев. Мешки под глазами налились синевой, став похожи на следы от побоев.
Пульс!
Ф-ф-фух, жив! Просто лишился чувств.
«Чему радуешься, дурачок?»
«Тому, что он жив, идиот! Без него нам отсюда не выбраться. Кто станет спасать двух никчемных рабов? А вот Гая Октавиана, хозяина „Этны“…»
«Ну-ну. Обманывай себя дальше. Успехов!»
Раздирая залитую кровью штанину, возясь с аптечкой, отобранной у Сунгхари, неумело тыча выдвижным инъектором в бедро легата, выдавливая «замазку» в рану — все это время Лючано удивлялся собственной активности. Контузия не ощущалась. Голова гудела, но терпимо. И вялость в теле — как с похмелья. Но головокружение сгинуло, ноги не заплетаются, мысли не путаются…
Странно.
Влияние хозяина? Легату необходима помощь Борготты — вот и привел раба в норму, насколько мог? Или он сам сумел-таки собраться, когда припекло? Татуировка Папы Лусэро помогла?
Так нет, молчит. Даже не чешется.
«Не о том думаешь, дружок. Ты сегодня слишком много рефлексируешь. Меньше думай, больше делай».
«Вы, как всегда, правы, маэстро…»
«Я не маэстро. Я — экзекутор».
«Тем более…»
Надо идти к ботам. И надеяться, что боты не улетят раньше, чем два раба с бесчувственным хозяином доберутся до цели. Нет, корсары не посмеют бросить Гая Октавиана Тумидуса на варварской планете!
«Ты так полагаешь, малыш?..»

II

Они добрались до знакомого опрокинутого экипажа с мертвым кучером, когда за поворотом раздался, приближаясь, цокот копыт. Лючано завертел головой в поисках укрытия. Как назло, рядом не обнаружилось ни одного подходящего закоулка — только стены домов.
«Окна высоко, не забраться. Особенно с раненым, который до сих пор пребывает в обмороке…»
— К стене, — шепнул Лючано.
Он помог брамайни уложить Тумидуса на тротуар и вытащил из кобуры легата массивный «пульсар». Где тут предохранитель? Или на этой модели он вообще не предусмотрен? Ага, кажется, нашел. Рычажок мягко, без щелчка, опустился вниз. В окошечке индикатора зарядов высветилась цифра: 82. С таким боезапасом хороший стрелок, пожалуй, отбился бы от взвода пеших аборигенов. Или от десятка всадников.
Жаль, Тарталья не был хорошим стрелком.
А боевое оружие держал в руках впервые.
«Убью! Честное слово, убью!» — с навязчивостью мании крутилось в голове, как если бы он давал кому-то клятву, глупую, но непреложную. Крадучись, судорожно сжимая лучевик, Лючано пробирался вперед вдоль кирпичной стены, оставив хозяина на попечение брамайни.
Во рту пересохло.
Вдоль позвоночника текли липкие противные струйки.
«Убью… вот возьму и убью. Да, живого человека. Да, первый раз в жизни. Убью, а потом скажу: что? не верили?.. а я убил…»
Сгорбившись, втянув голову в плечи, он выглянул из-за угла. Замер, не веря своим глазам, — и с облегчением расхохотался.
Лошадь!
Просто лошадь! Без всадника.
Серая в яблоках кобыла брела по булыжной мостовой, цокая копытами. Обескураженная потерей седока, бедолага не знала, куда ей теперь направиться.
Верхом Лючано ни разу не ездил. Разве что в фаэтоне, и то всего однажды. Но логика подсказывала: если ухитриться взвалить Тумидуса на лошадь и вести конягу в поводу, они доберутся до ботов гораздо быстрее. Обернувшись, он махнул рукой Сунгхари — мол, все в порядке!
И с решимостью самоубийцы направился к лошади.
Похоже, решимости оказалось чересчур: едва он попытался ухватить кобылу за повод, лошадь с возмущением заржала, увернулась и резво ускакала прочь. Хорошо хоть, не лягнула! Гнаться за сволочной кобылой Лючано даже не попытался.
«Что ж, тащим легата своим ходом… — Он тяжко вздохнул, вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони и поплелся обратно. — Интересно, сколько у нас осталось времени до взлета ботов? Мало, ой мало…»
Когда они с Сунгхари взялись поднимать беспамятного хозяина, у того из-за пазухи вывалился миниатюрный планшет. Подобрав мерцающий приборчик, Тарталья хотел было вновь сунуть его за пазуху или в карман легату — рабская одежда карманов не предусматривала, — как его вдруг заинтересовала картинка на дисплее планшета.
Карта.
Точно, карта.
Что-то знакомое… Да ведь это же окраина города, где они сейчас находятся! Вот место посадки ботов, вот начинаются одноэтажные дома, вот площадь с храмом… А кривая улочка на отшибе — вроде бы та самая, по которой они пробираются.
— А это что?
Оказывается, брамайни, продолжая удерживать легата в сидячем положении, тоже с любопытством рассматривала непривычно плоское изображение на планшете. Особенно женщину заинтересовал крошечный треугольник — он мигал ртутной стрелочкой в центре карты, на храмовой площади.
— Вот, — уточнила Сунгхари.
И, дабы не осталось никаких сомнений, что она имеет в виду, ткнула в треугольник пальцем. Безумный стресс со стрельбой и погонями встряхнул брамайни, выведя из вялой дремы робота. В ней опять проснулся интерес к окружающему — робкий, но отчетливый.
«Надолго ли?» — без особой надежды подумал Лючано.
Блестящая капля собралась из треугольника в шарик, более характерный для ртути, замигав чаще и ярче. Плоскость дисплея внезапно выпятилась голографической полусферой, от капельки нарисовалась пунктирная парабола к окраине — и значок, колыхнувшись, бодрым жучком ринулся по траектории, намеченной пунктиром.
В небе раздался знакомый визг, заставив вжать головы в плечи — это над домами пронесся всестихийник «Вихрь».
И Лючано понял, что за жучки ползают по дисплею планшета.
— Ты молодец, Сунгхари! Ты ее активировала! Машину хозяина Гая!
Брамайни с недоумением хлопала ресницами.
— Мы спасены! Смотри сюда, — он ткнул планшет женщине под нос. — Видишь? «Вихрь» сядет за домами. Тут недалеко. Идем, скорее!
На лице Сунгхари забрезжила смутная улыбка.
— Это я сделала?
— Да! Пошли!
Подхватив бесчувственного легата под руки, они бегом, насколько позволял вес тела раненого, двинулись в сторону окраины. За их спинами вдалеке начался истошный, пробирающий до печенок вой, как если бы волчья стая вышла на охоту. Это корсары зачищали территорию с воздуха, срываясь в пике и поливая вооруженных туземцев из лучевиков и экстинкторов.
В ответ гремели выстрелы, разрозненно и залпами. Но древние пули из свинца, разумеется, не могли причинить серьезного ущерба помпилианским штурмовикам.
— Быстрей!.. еще быстрей…
Они бежали, не оглядываясь. Рабы спасали хозяина.
А может быть, два человека просто спасали третьего, который незадолго до этого пришел к ним на выручку?
Лючано очень хотелось верить, что дело обстоит именно так.
Ноги подкашивались, в глазах темнело. Только не сейчас! Вон он, кораблик хозяина Гая! — стоит, родной, в сорока шагах от халабуды, крытой соломой. Умная машина — не сумев на автопилоте сесть прямо на узкой улочке, «Вихрь» избрал ближайшую к носителю планшета точку, где смог приземлиться, и указал место посадки на дисплее.
Еще чуточку…
Упругая, горячая, как кипяток, волна швырнула их на землю. Дикий грохот вломился в мозг, разорвав сознание на части. По спине барабанили сухие комья земли. Глубоко внизу шевелились корни деревьев — Лючано чудилось, будто все, что росло окрест, от страха решило освободиться и без промедления удирать прочь, размахивая ветками.
С минуту он лежал неподвижно, дожидаясь конца светопреставления. Потом неуклюже заворочался, желая проморгаться и выковырять из ушей набившуюся туда землю.
Рядом, не издав ни звука, встала на четвереньки Сунгхари.
— Что это было?!
Он не услышал собственного голоса.
Ухнуло еще раз — глухо, как сквозь вату. И снова, дальше. В степи встал пыльно-дымный куст, окутываясь багровой листвой огня. Ага, новый куст, второй. И третий. Степь расцветала пламенем и дымом, встречая насильственную весну.
Тумидус вздрогнул, зашевелился, нечленораздельно мыча.
— Хозяин Гай! Нам надо торопиться.
Легат не ответил.
Но, по крайней мере, несмотря на раненую ногу, Тумидус, когда его подняли, попытался кое-как ковылять. Они успели сделать с десяток шагов, когда опять рвануло неподалеку. Валясь ничком, Лючано увидел «Вихрь» — кораблик взрывом подбросило в воздух.
«Прилетели, встречайте…»
Лицо ткнулось в горячую пыль.

III

…Голова гудела храмовым колоколом. Встать не было никаких сил. Казалось, в теле переломаны все кости до единой. Из носа текла кровь, пачкая робу. Душил кашель, глаза слезились. Но он встал, ругаясь, словно боцман, ухажер тетушки Фелиции, помог брамайни поднять Тумидуса — и выяснил, что еще не разучился удивляться.
Рядом с «Вихрем» дымились две огромные воронки. Их окружали валы земли, вывороченной взрывом. Воздух насквозь пропитала кислая гарь. Но сам всестихийник легата выглядел целехоньким! Ни вмятины, ни царапины, ни даже пылинки на сверкающей обшивке.
Только подойдя вплотную, Лючано различил едва заметное марево виндекс-поля вокруг летательного аппарата. Ну конечно! В режиме космического полета виндекс-поле защищает «Вихрь» от метеоров. Сейчас оно включилось автоматически, отразив удар жуткого оружия туземцев.
Одно из достоинств автоматики: она не размышляет, что да как, а действует сообразно обстоятельствам.
Степь в той стороне, где стояли боты, густо дыбилась разрывами. Безумец-великан лупил молотом по наковальне, зовя подмастерьев махнуть и своими молотками. В любой момент снаряд мог вновь упасть в опасной близости.
Следовало торопиться.
Поле без помех пропустило людей. Лючано ощутил лишь секундное легкое покалывание кожи, как при дезинфекции. Дверца кабины. Ну, давай…
Не открывается!
Заклинило?!
На грани истерики он с бешенством отчаяния дергал проклятую рукоятку.
— Идиот! — прохрипели сзади. — Отойди!
Он не узнал голоса легата, но сработал рефлекс повиновения.
Толкнув брамайни плечом, Тумидус буквально рухнул на гладкий корпус всестихийника. Мазнул ладонью по овальной пластине идентификатора, будто дал врагу пощечину. Замок щелкнул. Дверца кабины поднялась вверх.
— Помогите мне забраться внутрь!
— Да, хозяин!
— Сейчас…
Вдвоем с Сунгхари они с грехом пополам усадили Тумидуса в пилотское кресло. Брамайни, дико робея от близкого соседства с хозяином, устроилась в кресле второго пилота. Лючано пришлось сложиться в три погибели, умостившись за их спинами, в крохотном отсеке, предназначенном для мелких грузов: всестихийник был двухместным.
— Взлетаем, хозяин! Скорее!
Сказал и чуть язык не проглотил. Он, раб, осмеливается давать советы хозяину?!
Торопить его?!
Гай Октавиан Тумидус обернулся, буравя наглеца взглядом.
«Скорее, скорее, хозяин!» — молил Лючано в ответ, шевеля губами и не произнося ни слова. Выждав сумасшедшую, сочащуюся ненавистью паузу, легат отвернулся. Пальцы его тронули биосенсоры-активаторы. Приборная панель ожила — но не сразу, как если бы была не уверена в собственной работоспособности.
Тускло засветились индикаторы. Подпрыгнули и вновь, будто от испуга, опали столбики неведомых Лючано диаграмм.
— Проклятье! У нас нет энергии!
Легат невероятным усилием воли вернул себе спокойный вид. И подвел итог, будто подписал завещание:
— Мы не можем взлететь.
Сквозь прозрачный колпак кабины было видно, как на рейде, отчаянно дымя, разворачивается громоздкое неуклюжее сооружение — явная гордость туземного кораблестроения. Стальной монстр походил на чудище, всплывшее из глубин ради спасения народа, которому оно оказывало покровительство. Морской еж-гигант, корабль щетинился иглами множества орудийных стволов самого разного калибра.
Сдвоенные, строенные, одиночные…
Стволы перхали огнем, окутываясь пороховым дымом. Долетало очередное «бум!», над морем и степью противно выл снаряд, и возле десантно-штурмового бота расцветал рыже-серый куст — опадая комьями земли, сизым прахом возносясь в небеса.
А рядом готовился вырасти следующий.
«Почему боты не стреляют в ответ? Они могут сжечь этот плавучий сундук в считаные секунды! Надеются на защиту? Экономят боеприпасы? Или треклятые маландрины умотали в город, зачищать территорию — и отвечать некому?! Оставили по одному пилоту на бот, на всякий случай, а о стрелке не подумали?!»
«Не впадай в ступор, дружок. Не отвлекай себя ерундой. Какое тебе дело, почему боты не стреляют? Вам надо взлетать и убираться с этой планеты. Будь добр, взлетай и убирайся. Остальное — ерунда».
Ты, как всегда, прав, старина Гишер.
Вы с маэстро Карлом всегда рядом, всегда наготове. Приятно сдохнуть в хорошей компании.
— …поле… слишком мощная атака!.. сожрало всю энергию…
Тумидус шипел от злости, стервенея, тыча пальцами в сенсоры в надежде отыскать энергорезерв — и всякий раз получая неутешительный результат. Должно быть, легат растерялся — впервые в жизни.
— У нас есть брамайни! Она — энергет! Толкач!
Легат уставился на Лючано, как на заговоривший пень. Спустя миг перевел взгляд на Сунгхари. Та потупилась:
— Нет, хозяин. У меня не хватит сил. Так, — она провела рукой в горизонтальной плоскости, — я, наверное, смогу. А в космос — нет. Я слишком мало страдала.
— Мало страдала?! — истерически хохотнул Тарталья.
— Да. Мы, брамайны, черпаем энергию в страданиях.
Теперь на женщину уставились оба: и Тумидус, и Лючано. Рабыня без слов поняла: мужчины требуют пояснений.
— Эволюция, хозяин. Мы хорошо умеем страдать. Очень хорошо. Холод, жара, сквозняк. Духота, дождь, засуха. Боль, голод… Мы страдаем от всего. Сильнее, чем другие. Много сильнее. Мы это хорошо умеем. Страдаем — и накапливаем энергию.
— Что-то я не замечал, чтобы ваш брат сильно страдал, — буркнул легат.
— Никто не замечает, хозяин. И не надо. Мы умеем страдать — и умеем терпеть. Брамайны очень выносливые. Я страдаю все время.
— И сейчас?
Вопрос вырвался одновременно у обоих.
— И сейчас, хозяин. Только мало. Не хватит, чтобы улететь на галеру.
— А если я тоже… сяду на «весла»?
Сунгхари разочаровала Лючано:
— Тебя будет мало.
Тумидус в ярости хватил кулаком по приборной панели.
— Постой! Ты говорила — голод, боль? А если боль будет сильной?
— Тогда, возможно, у меня хватит энергии для выхода на орбиту. Но…
Рвануло вплотную. «Вихрь» покачнулся.
— …но боль должна быть очень сильной, — со спокойствием каменной статуи продолжила Сунгхари. — Если, к примеру, отрезать мне пальцы… или жечь огнем…
Лючано передернуло. Брамайни сама предлагала пытать ее! Причем делала это с таким безразличием, словно сообщала прогноз погоды в захолустном мирке, скучном для всех, включая его жителей.
Тумидус поглядел на рабыню с интересом.
— Не надо резать! Не надо жечь! — выкрикнул Лючано, спеша вмешаться, прежде чем случится непоправимое. — Я умею! Без членовредительства. Хозяин, ты же помнишь! Меня учили!
— Помню, — кивнул легат. — Хорошо помню, сукин ты сын…
И после минутных раздумий скомандовал:
— Действуйте!
— Сунгхари, тебе будет больно. Очень больно. Ты готова?
— Как скажет хозяин.
Брамайни преданно уставилась на Тумидуса.
— Шевелитесь! Нам надо убираться отсюда.
И снова легат торопил рабов словами, имея возможность напрямую воспользоваться «клеймом». Ментальный приказ, и Лючано Борготта перестанет городить глупости, без промедления приступив к экзекуторскому делу. Почему легат командовал ими таким странным для помпилианца образом, Тарталья не знал.
Боялся, что психический нажим исказит палаческий талант раба?
Кто знает…
Всестихийник снова тряхнуло: ощутимей, чем в прошлый раз. Легат тронул крайний слева сенсор. На колени Сунгхари из открывшегося бокса выпал комплект энергобраслетов с подключенными к ним силовыми кабелями.
«Нам! — запоздало понял Лючано. — Он сказал — „нам“».
«Да. А что?»
«Неужели в его тупой помпилианской башке хоть что-то сдвинулось?!»
«Не тешь себя надеждой, малыш, — с печалью произнес маэстро Карл. — У вас стресс, шок. Это пройдет. И жизнь вернется на круги своя. А легат Тумидус будет потом стыдиться этих слов. Если вообще вспомнит о них».
— Прости меня, Сунгхари. И — терпи.
— Я умею терпеть. Делай свое дело.
Королеву Боль не требовалось звать, умоляя об аудиенции. Она и так вечно была с ним, как подобает истинной владычице. На краткий миг Лючано расслабился — и на осужденного киттянским судом невропаста рухнуло небо.
Жгучее, шипастое, чудовищно тяжелое небо.
Все, чему он не позволял овладеть собой, пока тащил бесчувственного легата по булыжникам мостовой. Тяжкий пресс контузии сдавил мозг, стремясь выжать все соки и превратить рассудок в черствую лепешку. Тело ныло от многочисленных ушибов. В ушах звенело и стреляло: там, на барабанных перепонках, маневрировал, паля из орудий, туземный броненосец. Глаза жгло от пыли, во рту было мерзко, и не осталось слюны, чтобы выплюнуть накопившуюся дрянь.
«То, что нужно, дружок, — ухмыльнулся Гишер Добряк. — Лучше не придумаешь».
И с теплотой, не свойственной старому экзекутору, добавил:
«Валяй. Удачи!»

IV

Пальцы с нежностью опытного развратника пробежались по шее женщины. Опустились на плечи.
Потом — ниже, нащупывая восприимчивые точки. Здесь, под ключицей.
И здесь, на груди, возле соска.
Теперь — поймать ритм.
Ага, есть.
Снаружи начался ад. Один из десантных ботов открыл наконец ответный огонь. Залп батареи плазматоров ударил в воду, взметнув столбы пара и слегка зацепив корпус броненосца. Корабль встряхнулся мокрым псом и злобно рявкнул орудиями главного калибра. Степь застонала, выворачиваясь наизнанку, — роженица, гибнущая в попытке родить исполина.
Но Лючано больше не заботило, что творится вокруг.
Королева Боль сверкнула бритвенно-острыми зубцами короны, улыбнулась своему верному рыцарю — и махнула ядовитым платком, разрешая начать. Брамайни едва заметно вздрогнула, затрепетала, словно оторванный край афиши на ветру, — на единый, краткий миг — и только.
Он усилил контакт, проникая глубже.
Боль хлестала из него через край, изливаясь в тело Сунгхари. Боль обвивала брамайни щупальцами сладострастного спрута, наполняла, как драгоценный сосуд, кипящей смолой преисподней. Мучитель был в ударе. Он играл жуткую и прекрасную симфонию боли на струнах нервов, натянутых и дрожащих, вкладывая в музыку все самое темное, таившееся в глубинах души. И податливое тело, истосковавшись по вожделенным страданиям, жадно принимало дары, благодаря за щедрость.
Два человека слились крепче, чем любовники в экстазе.
Двое извивались в конвульсиях противоестественного соития.
Виват, Королева!
Периферийным зрением, словно в тумане, он видел: ярче вспыхнули индикаторы, налились светом дисплеи и шкалы приборов. С уверенностью поползли вверх, вздыбившись над пультом, будто эрегированные фаллосы, столбики диаграмм энергообеспечения. Встрепенувшись, Тумидус активировал сферу управления. Легат по локоть погрузил в нее руки, спешно тестируя системы всестихийника и готовя аппарат к взлету.
Казалось, Тумидус месит тесто.
«Не отвлекайся! Работай!»
Упрек Гишера пропал втуне.
Ни сугубо утилитарный результат действий, ни спасение, близящееся с нарастанием интенсивности пыток, спасение, к которому так стремились люди в «Вихре», уже не волновали Тарталью. Слишком многое сегодня произошло впервые в жизни. В первый раз кукольник держал боевое оружие и бежал под обстрелом. В первый раз офицер империи, рабовладелец, проявил человеческие чувства по отношению к рабу — нет, иначе: к роботу. И впервые Лючано Борготту, в прошлом — младшего экзекутора Мей-Гиле, целиком захватил сам процесс экзекуции!
Он ощутил возбуждение.
Перед ним на мраморных плитах древнего храма танцевала женщина — и женщина эта была прекрасна! Крутой изгиб бедер, поворот головы, каждый точеный жест, каждое текучее движение Сунгхари таили в себе столько скрытой страсти и желания, что он едва не задохнулся от вожделения, чувствуя, как камнем твердеет его мужское естество.
Здесь не было храма.
Здесь был храм.
Как в космосе для рабов, сидящих на «веслах» галеры, пряталось тайное море, так в степи варварской планеты, в кабине готовящегося к старту «Вихря», архитекторами-невидимками возводился дивный храм.
Святилище страданий?
Церковь безумия?!
В руках у Лючано возник тяжелый витой бич. Он с оттяжкой взмахнул орудием палача, нанеся ювелирно точный, хлесткий удар по спине брамайни — под лопатку, чуть наискось, ни на палец выше или ниже, по почкам, под единственно правильным углом. Так художник кладет мазок на холст — и, отстранившись, проверяет, не нарушена ли гармония? Угадан ли верный оттенок, чувствуется ли глубина, объем?
О нет, мастер не ошибся! Его картина — настоящий шедевр!
Сунгхари выгнулась иероглифом — невозможным и совершенным в своей невозможности. В движении женщины слились похоть и боль, страдание и страсть, мудрость и сила, и — ожидание!
Ах, еще, еще, мой повелитель!
Пьянящая музыка струилась ниоткуда и сразу отовсюду, то и дело меняя гармонию самым причудливым образом. Сунгхари плыла по воздуху, не касаясь босыми ступнями плит пола. Трехглазые демоны и шестирукие боги, красавицы, совокупляющиеся с мерзкими чудищами, обезьяны, змеи, тигры и гибриды, оскорбляющие природу самим фактом существования эдаких тварей, карабкались друг на друга. Сонм бесов взирал на танцовщицу со стен, увитых диким виноградом, тараща каменные очи. А на высоком троне в глубине храма восседал Гай Октавиан Тумидус — сверкающие золотом доспехи легионера, открытый шлем с гребнем, короткий меч у пояса.
Руки воина были погружены в призрачную сферу.
Внутри сферы, извергаясь наружу и заполняя храм, в черноте космоса роились мириады звезд — словно воин выпускал из улья рой бриллиантовых пчел.
Пел в воздухе бич, чудом попадая в меняющийся ритм музыки. Или это музыка вторила ударам бича? Узор из рубцов покрыл спину брамайни сложным орнаментом. Лючано изо всех сил стремился довести до совершенства это сплетение полос, красных, белых и синеватых, поставив наконец заключительный штрих.
Трое знали: тогда наступит кульминация, сотрясающая миры.
Он хлестал, смеясь.
А женщина танцевала с улыбкой, застывшей на губах, принимая страдание как должное, как необходимый элемент танца и основу вселенной. Так рыба воспринимает воду, птица — небо, а дракон — бесконечность.
Брамайны живут страданиями. Купаются в них, пьют, едят, дышат, черпают в телесных мучениях силу энергетов.
Будни, банальность, свойство физиологии, приобретенное за века эволюции. Но иногда, в исключительных случаях, боль и мука, вознесясь к вершинам искусства, могут не только наполнить тело жаром, способным швырнуть звездолет через половину Галактики.
Страдание может на миг заменить утраченную свободу.
Так было сейчас.
— Есть отрыв! Давай, невропаст!
Пел бич. Танцевала Сунгхари.
— Давай, женщина! Еще, еще! — Легионер на троне близился к оргастическому финалу, круто замешивая черную сферу со звездами в глубине. По левой руке Тумидуса текла кровь, пятная созвездия. — Мы взлетаем!
У края, на пике бытия сходились лицом к лицу противоположности, оборачиваясь друг другом: запредельное наслаждение становилось остро болезненным, а изощренная боль дарила удовольствие.
Это легко понять рассудком.
И невероятно сложно испытать, не повредив понятливый рассудок.
— Да!!! Да! Мы вышли из стратосферы. Давайте, осталось немного! Идем к «Этне»… еще хотя бы пять минут!..
Но всему положен предел. Какой бы запас прочности ни имело тело человека, тело рабыни-брамайни, этот запас не бесконечен. За все надо платить. Слишком остро, слишком быстро, слишком интенсивно; слишком большой приток и отдача энергии — даже организм энергета не рассчитан на подобное.
Движения Сунгхари замедлились. Она оступилась — раз, другой. Улыбка стала растерянной. Женщина моргнула, словно выходя из транса, тихо вскрикнула…
Тарталья выронил бич — и бросился к брамайни.
Подхватить, поддержать, не дать упасть…
Он успел.
Но в то мгновение, когда он ощутил на руках легкое, почти невесомое тело, черная бездна накрыла рушащийся храм, поглотив лики богов, зверей и демонов. Вокруг обломков святилища раскинулся, искрясь переливами звездных россыпей, бескрайний простор Вселенной.
Единственное, что не имеет ни начала, ни конца.
Трое плыли в черноте Космоса.
И звезды вокруг них медленно гасли, закрывая усталые глаза.

— В медотсек, обоих! Живо! И чтоб поставили на ноги!
— Этих двух рабов?
— Да, этих двух рабов! Это приказ!
— А вас, Гай? Вы ранены…
— И меня тоже в медотсек, олухи!

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(три года тому назад)

На Борго, моей родине, в одном-единственном месте — на острове Туахшан, части Крабового архипелага — никогда не разыгрывались кукольные представления просто для потехи зрителей. Хотя марионетки Туахшана, если верить экспертизе тетушки Фелиции, наилучшие. 
Туахшанские кукловоды выводили свои творения «на люди», только желая умилостивить богов. Тамошние боги — существа вероломные, с кучей комплексов. Любой человек с такими фобиями и маниями давно угодил бы в психушку. А боги — ничего, держатся. 
Вот туахшанцы и разыгрывали представления на свадьбах, при рождении ребенка, после насильственной смерти кого-то из соотечественников, проводя очистительный обряд. Короче, если требовалась вышняя благосклонность. 
И никак иначе. 
Может быть, ублажая клиентов где попало, я навлек на себя гнев островных божеств? Вряд ли. Я и на Туахшане-то был всего дважды, в раннем детстве, с тетушкой… 
Что за дурацкие мысли порой лезут в голову?! 

— А я говорить: покидай студию!
Зловещий шепот ассистента, равно как и его ужасный акцент, выдающий уроженца Маскача, не произвел на Лючано ни малейшего впечатления. Он уселся в плетенное из ротанга кресло-качалку, невесть как оказавшееся здесь, закинул ногу за ногу и сдвинул шляпу на глаза, подражая Капитану Возмездие, герою ритм-опер для детей.
— Вы слышать, что я вам повелеть?
Ассистент, кривоногий пузанчик Кэст Жорин, аж подпрыгнул от возмущения. Налившись дурной кровью, он принялся засучивать рукава куртки. Должно быть, собрался бить морду упрямцу, не желавшему внять голосу разума.
Скандалить громко ассистент опасался: сессия уже началась.
Собьешь настрой — по головке не погладят…
Рядом с Жорином, укрепленный на стене при помощи липкой ленты, висел экран — дешевый, списанный в утиль, сто лет назад устаревший «плоскун». Случайный человек решил бы, что студия арт-транса «Zen-Tai» стеснена в средствах, и ошибся бы. Случайные люди часто ошибаются, изрекая истины, похожие на мыльные пузыри — радуга, блики; хлоп, и мокрый пшик.
Лючано знал, что арт-трансеры, контролируя процесс записи менталообразов, никогда не используют голографических проекторов или, скажем, монтажных «объемников». Плоский экранчик, который минутой раньше стоял у стены, скатанный в рулон, плюс чувствительный к пси-потоку транслятор — и все.
Традиция?
Специфика арт-транса, крайне чуткого к «фону» аппаратуры?
Какая разница…
Сейчас на экране гуляли полосы всех цветов спектра. Пятна наплывали на кляксы, дробились яркие кристаллы, рассыпаясь искрами, а чернильная тьма мало-помалу копилась в верхнем правом углу.
— Я в последний раз спрашивать…
— Угомонитесь, — посоветовал Лючано вздорному ассистенту. — Не то заработаете мозговую грыжу. Никуда я отсюда не пойду, не тратьте на меня перлы вашего красноречия. У вас что, другого занятия нет?
Из-под шляпы он на всякий случай приглядывал за Жорином. А вдруг полезет-таки драться? Пузанчики — обидчивые, с этого увальня станется. Хотя вряд ли: сорвать медитационную сессию арт-трансеров, нервных, как все артисты, во главе с режиссером Монтелье, сумасшедшим, как все телепаты, — за такое дураку открутят ручки-ножки и пустят катиться по наклонной плоскости…
— Немедленно! Сей же минут!
«Очень смешно, когда человек хочет кричать, а не может, — сказал издалека маэстро Карл. — Он тогда багровеет, сипит и делается похож на жабу, надутую через соломинку».
«Ага, — согласился Гишер. — Если нажать вот тут, прищемить тут и царапнуть здесь, человек очень-очень хочет кричать и совершенно не может. Это очень смешно, вы правы».
— Если я покину студию, — утихомирив оба внутренних голоса, сообщил Лючано ассистенту, — я уйду вместе с моими бойцами. Только так, и никак иначе. А вы останетесь объяснять Монтелье, почему рабочий день потерян для него без возврата. Я в курсе, сегодня вечером вы улетаете с Сеченя.
— Ну и что такое?
— После перелета ваши арт-трансеры неделю будут отдыхать. Еще неделю — восстанавливать силы. Еще неделю — входить в нужное эмоциональное состояние. Звезды капризны и взбалмошны. Мне продолжать или вы уже поняли?
— В студии посторонний находить запрещено! Во время запись эпизода вы обязан покидать…
— Ничего я вам, голубчик, не обязан. Читайте контракт, пункт 4.1, второй абзац сверху. Кстати, хорошая идея: сходите, перечитайте контракт. Хоть какая-то от вас будет польза…
«Голубчика» Лючано перенял у графа Мальцова. Но использовал явно не к месту: от графского «голубчика» люди таяли, проникаясь к Аркадию Викторовичу симпатией, а от «голубчика» Тартальи приходили в бешенство. Вот и Кэст Жорин сжал кулак — почему-то один, левый. Видимо, контракт он перечитывать не желал. Но вдруг ассистент поперхнулся, закашлялся, с трудом разжал белый от напряжения кулак и слинял подальше от кресла-качалки. Поймать команду телепата Лючано был не в состоянии. Просто всеми фибрами души он ощутил резкое, как удар бича, «цыц!», которое на миг соединило Монтелье и скандалиста Жорина.
Режиссер не желал, чтобы ему мешали. Сразу после капитуляции ассистента на экране возникло осмысленное изображение. Космос, огоньки далеких звезд и две армады боевых кораблей, выстроившихся друг напротив друга. Полукольцо галер — и острый клин линкоров.
Орел Помпилии — против вехденской веревки с тремя узлами.
«Гнев на привязи», исторический боевик. Часть вторая, эпизод IV.
Скучая, Лючано наблюдал, как меняется цветовая гамма картинки, как резче проступают очертания галер, совершающих сложный маневр, а катер «Бывалый», штурмовик вехденов, дразнит противника, притворяясь, будто рехнулся и решил атаковать флот в одиночку. Наверняка военный-профессионал — да хоть тот же Мальцов! — сказал бы, что действия флотилий иначе чем бредом назвать нельзя. Но «Гнев на привязи» снимался не для военных-профессионалов и даже не для здравомыслящей публики, а для восторженных, бредящих подвигами недорослей.
Для данной целевой аудитории — сойдет, как сказал бы маэстро Карл.

Ах, осень — моветон!
Жонглировать печалью,
Как сорванной печатью,
Над пестрым шапито…

Ходили слухи, что Ричард Монтелье, гений телепатической режиссуры, поет во время работы. Специфика сложно организованного мозга. Иначе ему, дескать, не удержать под контролем пси-динамику артистов, объединяя, эксплицируя и мизансценируя потоки в контексте общего замысла.
И поет гений исключительно поп-шлягеры или дешевые лирические шансонетки, черпая репертуар из крайне сомнительных источников.
Сейчас Лючано имел возможность убедиться в правоте слухов.

И в стареньком пальто
Идти пустынным сквером,
В мечтах, что было скверно,
Но будет лучше, что…

В центре студии, вокруг сосредоточенного, поющего, бешеного от возбуждения Монтелье стояли пять ванн с питательным субстратом. Больше всего субстрат походил на расплывшийся от жары холодец из свиных ножек с чесноком. В мутной, желеобразной дряни, густо заросшей плесенью, лежали голые арт-трансеры — с блок-линзами на глазах и тампонами в ушных раковинах.
Плесень неопрятными комьями липла им на щеки и подбородки. Особенно много плесени было на висках. Она свисала вниз закрученными локонами, словно артисты решили вырастить себе сивые бакенбарды, на манер религиозных фанатиков Га-Арима.
Студия арт-транса «Zen-Tai» жила на широкую ногу.
На плесени куим-сё здесь не экономили.
Орган размножения редкого мицелиального гриба, открытого ксеноботаниками на малонаселенном Эрондре, плесень куим-сё состояла из спор и сети ветвящихся нитей, крайне чувствительных к менталообразам высших млекопитающих, предпочтительно обладающих разумом. Можно сказать, куим-сё накапливала острые переживания, яркие впечатления и продукты творчества в непосредственном виде.
Так другие грибы копят вредные вещества и соли тяжелых металлов.
Разумеется, открытие тут же отобрали у ботаников, взамен дав престижную премию Камински, и приспособили к шоу-индустрии.
Входя в транс-сейшн, арт-трансеры формировали внутри себя художественный видео- и звукоряд, образы героев будущей картины, общий сенсоплан и деталировку — естественно, следуя сценарию, но импровизация приветствовалась особо продвинутыми режиссерами! Диалоги и монологи, контексты и подтексты — созданное одним наслаивалось поверх творческого продукта другого, сообщая картине объем и полноту ощущений.
А плесень впитывала и фиксировала.
Позднее, на студийных размножителях, куим-сё «тиражировали» в производственных чанах, тщательно сохраняя исходный чувственный «наполнитель». Затем пересаживали в специальные медальоны-носители и пускали в продажу.
Ценителю этого вида искусства достаточно было поместить чуть-чуть плесени себе на виски. Через минуту он, не вставая с кушетки, мог окунуться в захватывающую реальность «Гнева на привязи», «Временщика-IV» или какого-нибудь иного блокбастера. Интерактивного участия не предусматривалось, но эффект присутствия превосходил все ожидания.
Многое зависело от того, бодрствует зритель во время сеанса или пребывает во сне. Целые диссертации посвящались разнице между двумя видами восприятия — сходства, различия, нюансы…
Находились и борцы против арт-транса. Они бомбардировали средства массовой информации сообщениями, леденящими душу. Новый вид наркотика, примите меры. Травма психики на нижних слоях, требую денежной компенсации. В чанах, по вине бракованных перегородок, произошло смешение уже «отснятых» гиф — тех самых ветвящихся нитей, — и хит сезона «Любовь и грезы» наслоился на андерграундную «Шокировку».
Журналисты с радостью сочиняли кричащие заголовки: «Симбиоз двух картин привел к конвульсиям и распаду личности двух тысяч пострадавших зрителей!»
Это лишь подстегивало популярность арт-транса. И миллионы любителей острых ощущений, не смущаясь обещанными конвульсиями, кидались в магазины за медальонами с куим-сё.

…в алмазах небосвод
Взойдет над нашим домом,
И ветру быть ведомым
Сквозь ночи волшебство…

Заказ от Монтелье, находившегося со съемочной группой в Жур-Жур, близ знаменитых каскадных водопадов, Лючано получил случайно.
Можно сказать, дар судьбы.

Уже полгода он колесил с «Вертепом» по Сеченю. Труппа из восьми невропастов плюс бутафор, гример и костюмерша — вполне достаточно для начала гастролей. Десять лет жизни положено на обучение молодых кукольников.
Хватит.
Пора на публике стружку снимать.
Театр контактной имперсонации графа Мальцова имел успех в Карлсберге и с треском провалился в Северной Ярмале, родине людей сдержанных и недоверчивых. «Чесовый кат» в Хорькове приятно сказался на банковском счете «Вертепа» — открытом, разумеется, на имя Лючано Борготты, поскольку крепостных банки не обслуживали. Еле свели концы с концами в Пановии, отыгрались на гостеприимном Юровце. Пять недель ездили с антрепризой Константина Суркина — актеры, взятые антрепренером на бирже труда, были бездарны и много пили, отчего на сцене нуждались в «поводырях».
Иначе могли забыть текст или упасть в оркестровую яму.
Потом Суркин набрал новый состав, и нужда в «Вертепе» отпала.
С каждого гонорара Лючано, согласно контракту, заключенному между ним и Аркадием Викторовичем, часть денег оставлял на нужды театра, часть перечислял его светлости в виде оброка, а еще часть откладывал. Неприкосновенный запас копился для выкупа невропастов из крепости, о чем в контракте имелся отдельный пункт.
Сами кукольники про оный пункт и знать не знали.
На этом условии настоял граф.
— Голубчик! — сказал Мальцов, даже не пытаясь унять дрожь рук, усилившуюся в последнее время. — Я нечасто обращался к вам с настоятельными просьбами. Но в данном случае я не прошу. Я требую! О том, что вы планируете выкупить у меня «Вертеп», а я дал принципиальное согласие, никто знать не должен. Лишь в случае категорического форс-мажора…
Ему не хватило дыхания, и граф надолго зашелся лающим кашлем.
— …повторяю: лишь в случае форс-мажора или накопления оговоренной суммы выкупа я даю разрешение рассекретить нашу договоренность. На это у меня есть резоны. И, поверьте, серьезные резоны!..
Слушая пламенную речь, Лючано думал, что Аркадий Викторович сильно сдал. Неукротимый дух, царивший в немощном теле, еще пылал в глазах, таился в доброй, чуть хитроватой улыбке, сквозил в старомодных, нарочито витиеватых оборотах речи — но на большее духа хватало с трудом.
К тому же граф Мальцов был на грани разорения.
Затея с евгеническим центром «Грядущее» благополучно лопнула, и брызги разлетелись во все стороны. Вложенные деньги пропали. Вдобавок пришлось выплачивать ряд неустоек, рассчитываться до обязательствам перед учеными-инопланетниками, а также энергетами, выступавшими в качестве селекционного материала. Иначе эта шайка грозила судом. Аренда комплекса зданий, оформленная на длительный срок, тираж научно-популярных инфокристаллов, запущенных в производство…
Его светлость взял долги на себя и финансово надорвался.
— Хотите, я набью морду профессору Штильнеру? — однажды спросил Лючано. — Привезу в Мальцовку, затею ссору и надаю тумаков? Не деньги, так хоть удовольствие получим.
Граф устало рассмеялся.
— Вы — скверный бретер, мой друг. Мне и представить страшно, как профессор начнет прятаться от вас за креслами, вопя о пощаде, а вы будете охаживать его половником. Комедия — не ваш жанр, Борготта. Смирите пыл и умерьте воинственность. Не волнуйтесь, скоро вы увезете «Вертеп» на гастроли и забудете про старого дурака.
— Вы имеете в виду Штильнера?
— Нет. Я имею в виду себя.

А прочие приметы,
Как стертые монеты,
И крылья за спиной,
И старики в пивной…

Песня Монтелье вернула его в студию.
На экране, отображавшем результат медитационной сессии, произошли серьезные изменения. Нет, зияющий космос, колючие звезды и боевые флотилии никуда не делись, по-прежнему зияя, сверкая и совершая маловразумительные маневры. Внимание Лючано привлекло другое — то, что даже примитив экранной плоскости передавал внятно, заставляя вглядываться в картинку.
Складывалось впечатление, что где-то поблизости от театра военных действий вспыхнула сверхновая. И не в каком-то определенном месте, уничтожая все вокруг себя, а то здесь, то там, перемещаясь, бликуя, надвигаясь диким жаром и вдруг отступая в некую побочную реальность — откуда доносился лишь слабый отголосок, намек на колоссальную мощь огня-странника.
Галеры помпилианцев срочно перегруппировывались, отступая.
Корабли вехденов, напротив, с радостью выдвигались вперед, словно огненный гуляка указывал им наилучший способ атаки. А на заднем плане, жемчужно-розовый с затемнениями по краям, парил силуэт гигантской птицы с головой, похожей на человеческую.
Совершенно неуместная в космосе, птица тем не менее смотрелась органично.
— Красота? — тихо спросил кто-то у Лючано за спиной.
— Да, — ни капельки не покривив душой, ответил он.
— Я так и думал, Тарталья, что тебе понравится…
Встав из кресла и обернувшись, Лючано обнаружил рядом с собой старого знакомого — Фаруда Сагзи, бывшего клиента тюрьмы Мей-Гиле. За прошедшие годы вехден практически не изменился. Разве что слегка раздобрел, наел брюшко. И в волосах, раньше черных как смоль, засверкали нити седины — праздничная канитель времени.
— Фаруд!
— Тс-с! Монтелье убьет за шум в студии…
Они обнялись.
«Чудеса! — не замедлил встрять маэстро Карл, хихикнув с ехидцей. — Палач и жертва, возлюбите друг друга! Малыш, я не замечал за тобой склонности к дешевым сантиментам…»
«А я замечал, — оборвал Гишер тираду маэстро. — И не вижу здесь ничего удивительного. Ну, обнялись. Тюремная косточка, тонкие чувства. Ограничение свободы, оно сближает».
Выдержав паузу, старый экзекутор добавил:
«А Королева Боль сближает вдвойне».
«Цыц! — возмутился Лючано, переняв полезный опыт Монтелье. — Разговорчики в студии! А ну, живо марш в подсознание!»
— Что ты здесь делаешь, Фаруд?
Сам того не замечая, он заговорил шепотом, как вздорный ассистент Жорин.
— Работаю, — ухмыльнулся вехден, страшно довольный статусом человека искусства. — Тружусь в поте лица.
— Багаж носишь?
— Шутишь? Энергообеспечение съемочной группы. Не забывай, я — Хозяин Огня. И не самый тухлый. Третий год езжу с нашими психами.
Он махнул рукой, показывая, что это все неинтересно и не стоит долгого разговора.
— А ты как? В отпуск, из пыточной камеры?
— Нет, я с театром. Контактная имперсонация. Помнишь, я тебе рассказывал?
— Помню.
— Так я теперь в директорах. Вон мои птенчики… Видишь?
Фаруд посмотрел туда, где на вертящихся табуретах — других сидений в студии, увы, не нашлось — расположились четыре моторика «Вертепа»: Григорий с Кирюхой и Анюта с конопатым Никитой. Кукольники застыли в напряженном ожидании, будто вся четверка восседала на санитарных стульчаках, страдая диареей.
— Значит, от Гишера ты ушел? Не думал, честное слово… А Монтелье от тебя что надо? Вроде бы раньше без вашего брата справлялись…
Лючано напустил на себя гордый вид.
— Монтелье без нас как без рук!
Сравнение вышло не ахти, потому что для телепата руки — не главное. Но подыскивать более точный образ было лень.
— Мы ему, братец, капсулы заменяем.
— Какие капсулы? — не понял Фаруд, уверенный, что его разыгрывают.
— Рабочие. Если ты с ними третий год ездишь, то скажи: в чем арт-трансеры обычно работают?
Вехден пожал плечами:
— Ясное дело, в капсулах.
— А почему сейчас они — в ваннах?
— Потому что мы вчера собирались улетать на Яхху. И весь багаж отправили вперед. А Монтелье возьми и реши с утра переснять четвертый эпизод. Не сойду, дескать, с места, пока не пересниму. Блажь гения. Билеты Жорин сдал, взял новые. Глядим, капсул нету. А Монтелье орет, велит начинать. Вот и кинули трансеров в ванны с плесенью…
— А чем капсулы отличаются от ванн?
— Тарталья, ты меня достал. В капсулах удобнее. Там и места больше, и воздух кондиционируется. И гасилки есть.
— Ну! — поощрил Лючано собеседника. — Так что насчет гасилок?
— Трансеры во время сессии дергаются. По-научному, непроизвольные сокращения мышц. Гасилки это дело гасят.
— Зачем?
— Во избежание мелких травм. И чтоб плесень не нервничала. Куим-сё, она с закидонами. От резких движений треть информации не прописывается, а треть идет с искажениями. Погоди, погоди…
Начиная соображать, вехден снова уставился на кукольников.
— Так, значит, твои красавцы…
— Именно! Корректируют общую моторику. Чтоб не дергались. На благо вашей нервной плесени и «золотого миллиарда» фанатов арт-транса.
— Платят хорошо? — деловито спросил Фаруд.
Лючано кивнул.
Платил Монтелье и впрямь хорошо. Даже торговаться, выпрашивая надбавку и упирая на срочность заказа, не пришлось. Торг с телепатом — дело безнадежное. Зараза-режиссер с первой минуты разговора назвал цену, какую Лючано собирался реально выбить из «Zen-Tai».
И прибавил, крутя увесистый кукиш:
«Ни флорином больше!»
— Рад за тебя. Ты…
Фаруд проследил за взглядом Тартальи, вновь устремленным на экран, где бродила рассеянная сверхновая и маневрировали армады. После чего с пониманием хлопнул бывшего экзекутора по плечу.
— Смотри, смотри! Нигде больше такого не увидишь. Процесс интересней результата. — Фаруд явно повторил фразу Монтелье, переняв ее у режиссера. — Это трансеры Нейрама Самангана моделируют вехденского лидер-антиса. Как он помпилианцев близ Хордада гонял. Если честно, лажа. Не так все было. Но красиво…
Он говорил правду: выходило очень красиво.
— А птица? — спросил Лючано. — Художественный образ?
— Типа того. Если верить биографам Нейрама, он родился не только антисом, но и альбиносом. Сам понимаешь, белокожий мальчик для нас, вехденов, с нашими термосиловыми традициями… Короче, Саманган-папа, устрашившись вредной мутации, якобы бросил младенца в челнок и оставил на орбите необитаемой планеты. Во избежание.
— Вранье! — усомнился Лючано. — Не верю!
— И я не верю. Только какая разница? Кто там будет выяснять: правда, вранье… Оставил, значит, на орбите, а челноком заинтересовалась птица Шам-Марг. То есть не птица, а флуктуация континуума класса 8S-32+ и так далее. Птицей ее журналисты прозвали для помпы. Короче, включила она челнок в свою структуру и восемь лет возилась с малышом, как умела. А на девятый год челнок подобрали монтажники — их пригнали собирать станцию для грузовых транзитов…
Лючано смотрел на птицу, распростершую крылья на весь экран. На дивный огонь, теснивший помпилианские галеры. Он смотрел и думал о том, насколько мы все любим вымысел. Птица, малыш-альбинос в челноке, чудо-спасение… Иногда кажется, что продадимся с потрохами первому встречному, который предложит сказку поярче, позаковыристей. И, слепые от любви к тому, чего нет, без интереса проходим мимо того, что есть.
Оно ведь есть? — ну и ладно, никуда не денется.
А когда оно девается, и так, что не сыскать, — переводим его в разряд заветных сказок. Раскрашиваем, увешиваем яркими игрушками, заводим вокруг хоровод. И снова начинаем тосковать, хотеть туда, за грань…
Эх, мы.
Неугомонные.
Ненасытные.
Рвущиеся прочь из настоящего, как дети рвутся из-под родительской опеки.
Тем временем на экране, наслоившись поверх космоса с флотами, вехденским антисом и птицей Шам-Марг, выдуманной журналистами, возникло море. Обычное, слегка волнующееся море, на котором маневрировали корабли, весельные и парусные. Над мачтами парил сокол невероятных размеров, а из-за горизонта на крылатом коне несся всадник, потрясая копьем.
В сочетании с частично сохранившимся космосом картина выглядела потрясающе.
Хотя и отдавала дешевой психоделикой.
— Что это? — спросил Лючано.
— Это Максимилиан Гермет, — ответил Фаруд. — Наш арт-трансер, звезда, вторая ванна слева. У него часто бывают такие забросы. Как по мне, чушь и гнилой сюр. Но Монтелье нравится.
Вехден почесал кончик носа, чихнул и добавил:
— Макс в юности побывал в рабстве у помпилианцев. Шесть месяцев. Потом друзья выкупили. Наверное, с тех пор и поехал крышей. Артист, психика хрупкая, ранимая…
В рабстве, подумал Лючано. Интересно, как оно — в рабстве?
Что значит «сидеть в тюрьме», он уже выяснил. И что значит — «быть в крепости».

— …лишь в случае форс-мажора или накопления оговоренной суммы выкупа я даю разрешение рассекретить нашу договоренность. На это у меня есть резоны. И, поверьте, серьезные резоны!
— Какие резоны? — не сдержавшись, возразил Лючано графу. — Даже сейчас, после финансового краха, вам ничего не стоит дать «вертеповцам» вольные. На прибылях от театра вы не разбогатеете заново. Мы оба это знаем!
— Помогите, голубчик, — кивком головы Аркадий Викторович указал на стакан с травяным чаем. — Руки дрожат, сами понимаете…
Лючано помог ему напиться, вернул пустой стакан на столик у кровати и вытер губы его светлости платком. Поблагодарив, Мальцов сполз обратно на подушку и после длительного молчания согласился:
— Знаем. Оба. Тем не менее я не дам им свободу просто так.
— Почему?!
— Потому что свободу надо уважать. Вот я, например, уважаю. И не разбрасываюсь вольными, несмотря на пропаганду Штильнером высоких идеалов. Волю, дорогой вы мой, нельзя кинуть человеку как милостыню. От таких широких жестов воля гниет и воняет. Свобода, подаренная сверху, — яд. Сколько хороших людей погибло от этого яда!
— А заработанная — лекарство? — мрачно усмехнулся Лючано.
— Да. Если работать в поте лица — безусловно, лекарство. Еще можно брать в бою. Но это особый случай, и к «Вертепу» отношения не имеет.
«Стареешь, благодетель. — Тарталья вертел в пальцах брелок от ключей, пытаясь скрыть гадкие мысли от проницательного Аркадия Викторовича. — Болеешь, дряхлеешь и впадаешь в детство. Пафос, маразм, капризы… Ладно, что я тебе могу возразить? Ничего. Хозяин — барин».
Маэстро Карл и Гишер Добряк молчали.
Было неясно, на чьей они стороне.
— А свобода, полученная нами от рождения? — Директор «Вертепа» все же рискнул выступить напоследок. — Что вы скажете про нее?
— Рождаясь, мы не получаем никакой свободы, — твердо ответил отставной бомбардир-майор. — Вы, голубчик, еще слишком молоды. Со временем поймете.

Глава десятая
Дуэль

I

Двое суток безделья — настоящий подарок судьбы.
Нежась в постели, нашпигованной скрытыми датчиками, сканерами и наномассажерами от пролежней, как свиной окорок — чесноком (ах, благословенная Мальцовка!), Лючано вел нескончаемый спор со своими внутренними голосами — и получал от этого огромное удовольствие.
«Голова по вечерам болит! — сокрушался заботливый маэстро Карл. — И в глазах временами двоится…»
Да, перехватывал инициативу Лючано. Сотрясение, обычное дело! Череп целехонек, мозги из ушей не вылетели — радуйся и не ворчи!
Когда лопатой по башке заедут, бывает и хуже.
«Три десятка синяков по телу, — констатировал Гишер, в отличие от маэстро, конкретный и грубоватый. — Две гематомы, одно легкое растяжение. Содрана кожа на скуле и виске. Баклажан ты, дружок мой, синенький…»
Кости, главное, целы, обрывал экзекутора Лючано.
«А кто чувствует себя выжатой тряпкой?»
Эка беда! — ухмылялся больной. На работу ж не гонят! Лежи, дорогой человек, отдыхай, сил набирайся. Комфорт, он выздоровлению очень способствует.
Санитары, напуганные бешеным легатом сверх всякой меры, сунули его не в общий лазарет для рабов, а в индивидуальный спецбокс, предназначенный исключительно для помпилианцев. Да и то, видать, не для всех. Судя по восьмиэтажному загибу медикус-контролера Лукулла, во втором точно таком же боксе пребывал сейчас лично владелец «Этны» — Гай Октавиан Тумидус. А раненым корсарам достались апартаменты куда скромнее.
И тут, изволите видеть, — раб!
«Ага, — думал Тарталья, уплывая на теплых волнах сна, — выходит, от аборигенов не одному Тумидусу по зубам досталось. С норовом „урожай“ попался!» Особого злорадства он по данному поводу не испытывал. Так, самую малость.
Сил на злорадство не хватало, что ли?
Санитары, выслушав докторскую брань, крякнули, обиделись, еще раз обиделись, сослались на личный приказ экс-легата и ретировались от греха подальше. Лукулл ругнулся им вдогонку, но нарушить приказ не посмел. Задал программу восстановительному комплексу бокса, изучил показания приборов и ушел возиться с другими пациентами.
Благо состояние Лючано опасений не вызывало.
А любимый раб хозяина Гая отметил про себя, что необходимость лечить раба не как раба, а как свободного человека, и раздражение, вызванное этой необходимостью, странным образом подтачивали рассудок медикус-контролера. Дело здесь было даже не в презренном статусе одного и не в гордыне второго. Словно механику гаража поручили увешать мобиль клиента золотой канителью, смазать шины губной помадой «Edel-Star» и плясать вокруг, размахивая государственным флагом.
Механик плясал и размахивал, но нервничал.
Боялся сойти с ума?
Осенней мухой гудела система кондиционирования, поддерживая оптимальные влажность и температуру. Через строго отмеренные промежутки времени срабатывали безыгольные пресс-инъекторы, впрыскивая стимуляторы, транквилизаторы и прочие таинственные, но, несомненно, способствующие скорейшему выздоровлению препараты. Из трубочек в ноздри струились тонизирующие ароматы. Ортопластовые накладки качали в жилы питательный раствор. Диагност-блок корректировал процедуры, реагируя на малейшие изменения состояния организма…
Рай, да и только!
Судьи на Китте должны плакать от восторга.
Сутки без малого Лючано просто отсыпался. Ему снилась брамайни. Они танцевали среди звезд, в бархатной черноте Космоса. Без скафандров. Нагишом. «Словно антисы», — мечталось во сне. Им пели туманности и галактики, пульсары задавали ритм, потоки гравитационных лучей складывались в мелодию. Тарталья вел партнершу с уверенностью танцора-профессионала, легко касаясь горячего тела, и Сунгхари смеялась от счастья, запрокинув голову.
Волосы женщины летели вороной гривой на фотонном ветру.
«Она жива, — думалось в краткие минуты пробуждения. — С ней все в порядке. Тумидус приказал вылечить и ее тоже…»
И вновь — падение в сладостные грезы.
Окончательно разбудил его голос медикус-контролера. Но обращался Лукулл отнюдь не к Лючано. Баритон врача долетал из-за стеклопластовой переборки, отделявшей лечебный бокс от приемной части медотсека.
— …только вы, Юлия, в силах повлиять на него!
— Не орите так, Лукулл. Я вас прекрасно слышу.
Даже не видя Юлии, можно было с уверенностью утверждать, что при этих словах она слегка поморщилась. И было от чего. Медикус кричал, срываясь на визгливые, истеричные нотки. Немудрено, что его вопли разбудили Лючано.
Так и мертвого поднять недолго.
Повернуть голову, дабы полюбопытствовать, что творится за перегородкой, Лючано не мог. Он был надежно зафиксирован на ложе и весь облеплен кучей медицинских гаджетов. Но поворачивать голову и не требовалось: оказалось достаточно чуть скосить глаза. Ряд прозрачных, полупрозрачных, зеркальных и поляризованных плоскостей: переборка бокса, поляроидный колпак, накрывавший больного, рефлекторы целебных излучений, зеркала, потолочные панели — все это давало в сумме сложную систему отражений, которая в итоге позволяла видеть приемную.
Правда, финальное отражение вышло перевернутым вверх ногами. Но с этим неудобством приходилось мириться.
«Мечта шпиона…» — сказал Гишер, и Лючано согласился со стариком.
Лукулл, словно зверь по клетке, не в силах остановиться, вверх тормашками расхаживал по медотсеку. Умолкнув, он продолжал говорить сам с собой: без слов, отчаянной жестикуляцией разя оппонента наповал. Щеки медикуса покрывала сизая щетина — должно быть, он не брился с момента высадки десанта. Лицо осунулось, на носу выступили склеротические жилки, а под красными, как у кролика, глазами набрякли мешки.
Из активированной голосферы стационар-коммуникатора за ним с интересом наблюдала Юлия. В интересе брюнетки крылось что-то профессиональное. Так психиатр изучает редкий случай шизофрении.
— Успокойтесь, Лукулл. Расскажите толком, что случилось.
— Что случилось? Нет, она еще спрашивает! Наш общий приятель Гай превратился в психопата! С самого возвращения куролесит, во всем винит Тита и требует дуэли. Ругается, на чем свет стоит. В итоге Тит взбесился и готов дать обидчику удовлетворение.
— В чем конкретно Гай винит Тита?
Жесткий лаконичный вопрос по существу осадил не в меру разбушевавшегося доктора. Так успокаивают буяна, облив ледяной водой,
«Молодец Юлия! — оценил Лючано, наблюдая исподтишка. — Неужели Лукулл переживает из-за предстоящей дуэли? Ему-то что?! Его вроде бы никто ни в чем не винит и сатисфакции не требует. Беспокоится за пациента? Да, но не до истерики же?!»
По большому счету ему не было никакого дела до душевных терзаний медикус-контролера. Однако, когда битые сутки валяешься в боксе, а сна больше нет ни в одном глазу — спасибо шумному доктору! — поневоле заинтересуешься причинами нервного срыва врача.
Лукулл резко остановился перед коммуникатором. Руки медикуса заметно подергивались, напоминая вечный тремор графа Мальцова.
— Гай упирает на скверную координацию действий при операции. Преступно скверную, по его словам. Из-за чего мы понесли потери и недобрали «ботвы». Мол, если бы Тит и его «паразиты» согласились с предложением Гая…
— Подчинить экипажи ботов напрямую единому командиру? Как в армии?
— Да! Но вы же знаете наших наемников: для них поступиться толикой своей дражайшей свободы — унизительно. Даже ради общего дела. Мы — вольные орлы Вселенной, мы не рабы, рабы не мы, и все такое… Ни на десять, ни хотя бы на пять процентов контроля не согласны, хоть режь, хоть ешь!
— Вас несет, Лукулл. Остыньте. Я и без вас прекрасно знаю, каким образом в нашей армии офицеры командуют солдатами. И за что, уволившись в запас, отставники получают ряд привилегий. И про солдатские комплексы в курсе. Не надо читать мне лекции. Меня интересует, почему Гай взъелся именно на Тита. Ведь против армейской формы взаимодействия были многие. Большинство.
— А я почем знаю?!
В сердцах взмахнув руками, медикус сшиб со стола коробку с солеными орешками. В перевернутом отражении орешки очень комично запрыгали по полу-потолку. Но Лючано было не до смеха. Да и Юлия слишком серьезно вглядывалась в доктора из голосферы. Складывалось впечатление, что из этих двоих врач — именно брюнетка, а Лукулл — самый что ни на есть пациент.
Не слишком благополучный.
— Тит первым выступил против идеи Гая, насколько я помню. А вообще… — Доктор вдруг успокоился, перестав жестикулировать. — Извините, Юлия, но о корнях конфликта надо спрашивать вас.
— Меня?
— Да, вас! Вы умело стравили Гая с Титом перед началом рейда. Не знаю, зачем вам это понадобилось, но я-то был свидетелем! В тот раз вы пригасили ссору, но вражда между ними продолжала тлеть. И вот, пожалуйста: вспышка, рецидив!
Лукулл умолк, собираясь с мыслями. Юлия не торопила собеседника, терпеливо ожидая продолжения. И оно последовало:
— Гай вернулся с планеты сам не свой. Дважды ранен, глаза безумные… Нес какую-то ахинею! Раба, что был с ним — ну, этого! полиглота! — велел лечить…
Медикус изменился в лице, рубанул рукой воздух, опять входя в раж.
— Лечить как свободного! Хуже! Он велел лечить раба, как лечили бы его самого! Вы представляете? Услышать такое от Всадника?! Вот, полюбуйтесь!
Театральным жестом Лукулл указал Юлии на «апартаменты» Лючано. «Полиглот» без промедления зажмурился, притворяясь спящим. Лишь миг спустя он сообразил, что мог бы и не дергаться. Какая помпилианцам разница: бодрствует робот или спит, слушает их или нет?
— Тот самый раб?
— В смысле?.. Ну да, тот самый.
— Говорите, Гай немного не в себе?
— «Немного»? Вы слишком деликатны, Юлия! На него даже транквилизаторы не действуют! Рвет и мечет, жаждет крови. Насилу уговорили обождать с дуэлью, пока регенератор хотя бы срастит ему кость. Может, вам удастся его остановить?
— Я попытаюсь… Кстати, вы, Лукулл, тоже выглядите не лучшим образом. Примите успокоительное. Ждите, я скоро буду.
Голосфера погасла — и врач опять зверем заметался по медотсеку. На очередном шаге его нога поехала на рассыпанных орешках, и Лукулл едва не упал, чудом успев схватиться за край стола. Грязно выругавшись, доктор взял себя в руки, вызвал раба — убрать мусор, — а сам уселся за стол и включил монитор.
Мысли его явно витали далеко отсюда.
Юлия объявилась через полчаса: деловая, стремительная, энергичная.
— На вас одна надежда, — завел шарманку медикус. — Гай сбрендил…
— И я подозреваю почему. А также догадываюсь, почему вы, любезный Лукулл, стали раздражительным и нервным. Не спорьте со мной: я вас знаю не первый год. Раньше вы не отличались впечатлительностью.
Повелительным жестом Юлия указала вскочившему доктору на кресло. Тот разом сник и сел, как послушный ребенок. Брюнетка садиться не стала, проигнорировав ответный жест Лукулла. Медленно, по-хозяйски прошлась по отсеку — совсем иначе, чем до этого бегал медикус-контролер.
Даже кверху ногами, как это виделось Лючано, она выглядела королевой.
— Я навела кое-какие справки относительно «драмы на грядке», Гая беспокоить не решилась, так что сведения отрывочные. Но картина в целом ясна. Вы в курсе, что Гай через три года обязан освободить этого… Борготту, кажется? — и вернуть на Китту в целости и сохранности?
— В курсе. У слухов длинные ноги. — Лукулл скорчил гримасу, уверенный, что выглядит опытным соблазнителем, и влепил брюнетке сомнительный комплимент: — Как у вас, дражайшая Юлия!
Брюнетка оставила реплику без внимания.
— Отлично. Тогда нам обоим понятно, отчего Гай кинулся спасать раба, едва наш полиглот угодил в переделку. Поступок из ряда вон выходящий: хозяин рискует жизнью из-за раба. Нонсенс, не правда ли?
Лукулл кивнул, соглашаясь.
— На «грядке» Гая ранили. Сложилась экстремальная ситуация. Ему пришлось ослабить влияние клейма, чтобы раб мог действовать самостоятельно. В определенных рамках, разумеется.
— Вы так думаете?!
— Уверена.
«Так вот почему Тумидус отдавал приказы словами! Вот откуда ненависть во взгляде! И невозможное для помпилианца „нам“ по отношению к рабам… В те минуты мы с брамайни были для легата почти людьми!»
«Почти, — эхом повторил издалека маэстро Карл. — И лишь в те смертельно опасные минуты. А сейчас, в безопасности?»
— Лукулл, вы — медик. Вам известно, какое это серьезное потрясение — необходимость ослабить влияние клейма. Стресс, шок… Я не получила медицинского образования. Но я не хуже вас знаю, о чем говорю.
— Откуда вы это знаете?
— Убедилась на собственном опыте. Мне случалось…
Брюнетка замолчала. Лицо ее окаменело: Юлия боролась с нахлынувшими воспоминаниями. Лючано готов был дать руку на отсечение: воспоминания — не из приятных.
— У нас, помпилианцев, не принято говорить об этом. Дурной тон. Но мне, курируя ряд исследований, довелось изучить данный вопрос в деталях. Да, Лукулл, мы косвенным образом зависимы от своих рабов. Вам, гражданину Помпилии, неприятно такое слышать, но правда выше предрассудков. Они привязаны к нам, а мы — к ним. Помпилианец без рабов чувствует себя как… Голый на морозе? Мучимый жаждой в пустыне? На безрабье мы быстро впадаем в депрессию и рискуем сойти с ума. Именно поэтому наши власти выделяют беднякам хотя бы по одному рабу, за казенный счет.
«Я бы на их месте тоже замалчивал эту тему. Выходит, рабовладелец, считающий раба вещью, — тоже несвободен?! Зависим от связанных с ним роботов?!»
— Даже кратковременное ослабление влияния клейма пагубно для нашей психики. А для психики гордого легата Тумидуса — десятикратно. Общение с рабом, ходячим предметом, вступившим с хозяином в симбиотическую психосвязь, если хозяин вынужден «отпустить поводок»… О, это катастрофа! Рушится привычная система ценностей, начинается разлад уже не на уровне психики, а на уровне банальной физиологии…
— Погодите, Юлия! А семилибертусы?
— Гладиаторы? Это совсем другое дело. Двойное подчинение, удаленный «поводок», периферийный контроль… Не хотелось бы сейчас углубляться в детали и читать вам лекцию. Запомните главное: игры с клеймом не проходят даром. Психические расстройства неизбежны. Если Гай всего лишь разъярен и требует дуэли по дурацкому поводу — значит, он легко отделался. Имейся у нас в запасе неделя, и я была бы уверена, что сумею переубедить Всадника.
Она пожала плечами и подвела итог:
— Но недели у нас нет. Мы не можем столько времени болтаться в неосвоенном секторе. Увы, Лукулл, я ничего не могу гарантировать.
— Надеюсь, сейчас Гай восстановил влияние клейма в полном объеме?
— И я надеюсь. Он же не сумасшедший. Но психика Всадника стабилизируется не сразу. А легат весьма вспыльчив.
— А я? Я весь на нервах! Дергаюсь, много курю… у меня дрожат руки!..
— Это же элементарно, дорогой Лукулл! Вам вторые сутки приходится лечить раба как свободного. Дисфункция психики и локальное разрушение стереотипных синаптических связей, как у Гая. Только в ослабленной форме. Едва ваш пациент покинет медотсек, вы быстро придете в норму. За пару дней, я думаю.
Она вежливо улыбнулась врачу.
— А теперь я проведаю Гая. Эта идиотская дуэль…
Направляясь к выходу, красавица Юлия, помпилианка со странностями, как и в первый раз, оглянулась в дверях и тайком подмигнула. Лючано Борготта, лежащий в спецбоксе раб-полиглот, ради которого хозяин Гай рисковал своей драгоценной шкурой, знал, кому демонстрирует знак расположения стерва-брюнетка.
Тому, ради кого она так долго рассказывала вслух об особенностях психики рабовладельцев и их постыдной зависимости от собственных роботов.
Нет, не доктору Лукуллу.
Доктор, в сущности, все знал и без Юлии.

II

«Следующие сутки, малыш, — хихикнул маэстро Карл, — ты много думал».
Лючано согласился. Он спал без сновидений, просыпался и думал снова. О свободе и зависимости, о помпилианцах и невропастах, венце и начале безумной дуры-эволюции, о скелетах, прячущихся в темных чуланах подсознания и человеческой души…
«Ну и о бабах, разумеется, — встрял Гишер. — Куда ж мужику без этого?»
Он не стал возражать. О бабах — тоже. Вспоминалась Сунгхари, молоденькая Анюта… Юлия, наконец. Лючано фантазировал, дурея от скуки и долгого воздержания. Хотя представить Юлию в постели у него по-прежнему не получалось — в отличие от остальных женщин.
На брюнетке воображение буксовало.
Между двумя эротическими грезами он вдруг понял, отчего чужим рабам помпилианцы подают команды голосом, а своим — как правило, молча, через «клеймо». К чужому рабу не тянется ментальный «поводок» от отдающего приказ — вот и приходится пользоваться речью. Когда Тарталью допрашивали насчет способностей к языкам, Тумидус предоставил вести допрос другим. Помпилианская этика. Вопросы и ответы должны слышать все заинтересованные. Другое дело, что хозяин в силах без звука заставить раба говорить хоть ложь, хоть правду…
Но это уже вопрос честности хозяина.
А в таких делах Тумидус щепетилен, надо отдать ему должное.
«Что ж ты про детишек забыл? — укорил его маэстро Карл. — Хватит терзать мозги, оставь пару задачек для юных гематров. Интересно, они уже посчитали, сколько тебе осталось до состояния робота? И вообще, как они там?»
Маэстро всегда любил детей.
«Выписали» Лючано без проблем. Хмурый Лукулл открыл бокс, глянул на показания приборов, с удовлетворением кивнул и пробежался пальцами по сенсорам на пульте. Датчики, инъекторы и прочие гаджеты пришли в движение, отлепляясь от тела, словно сытые пиявки, и спеша убраться восвояси.
— Одежда в ящике у входа. Найдешь вахтенного сервус-контролера и доложишься. Пошел.
Кажется, медикус с трудом удержался от пагубного для Лукулловой психики: «Пошел вон, скотина!»
Лючано послушно оделся, пошел, нашел и доложился. Их смена сейчас отдыхала, но для Тартальи, как свежевыздоровевшего, а значит, бездельника с двухсуточным стажем, мигом нашлась работа. Его отправили на рабский камбуз, готовить обед.
Для помпилианцев стряпал кок из свободных, на отдельном камбузе. А побросать пищевые брикеты в распариватель, через пять минут извлечь и уложить в ячейки транспортера — большого ума не надо. И кулинарного таланта не надо. Ничего не надо, кроме двух рук и приказа хозяев.
Любой робот справится.
Здесь Тарталья и обнаружил близняшек Давида с Джессикой.
Рабы, как обычно, работали без присмотра. Говорить можно было безбоязненно. Двоих варваров, раскладывавших комплекты рационов по ячейкам, давно уже ничего не интересовало в этой жизни.
«Ты мог бы, — ворчливо напомнил Гишер, — говорить и при помпилианцах. Кто из них обратит внимание на болтовню рабов? Мы же не обращаем внимания на фоновый гул работающего двигуна, кондиционера или сервопривода?»
— Привет, ребята! Как дела? Что новенького?
— Здравствуйте, — хором ответили близнецы, не прекращая распаковывать брикеты и укладывать их ровными рядами в приемный лоток распаривателя. Наверное, они были рады видеть Лючано. Во всяком случае, так казалось Тарталье, который понемногу учился читать едва заметные письмена усеченных эмоций на лицах-масках гематров.
Он вспомнил, как профессор Штильнер долго хохотал, разглядывая напечатанную в научном труде зубодробительную формулу. На вопрос графа Мальцова, что здесь смешного, космобестиолог с удивлением заявил: «Как что? Все! Смотрите сами: очень смешная формула!..»
И с полчаса излагал скучающим слушателям, где в формуле кроется юмор.
Должно быть, для родителей-гематров в лицах их малышей тоже найдется и смешное, и умильное, и радостное…
— Ничего новенького, — сказал Давид. В голосе его мелькнуло уныние, но Лючано не был в этом уверен. — Распорядок обычный: «гребля», хозработы, «рекомендованный досуг», сон.
— Завтрак, обед, ужин, — добавила в общую копилку обстоятельная Джессика. — Без еды нельзя, мы умрем. Ага, еще душ и время на выделения организма. Все.
— Мы же висим на орбите! Зачем — «гребля»?
Близнецы переглянулись.
Вроде как решали: кому отвечать этому недотепе, не понимающему элементарных вещей?
— Пока корабль висит на орбите, рабы заряжают накопители. Создают энергорезерв, — снизошла до пояснений Джессика, не прекращая работы. — Если бы мы были большие, мы бы сочиняли для двигунов ходовые гематрицы. Впрок, про запас. Но мы маленькие. Мы полезней на хозяйственных работах.
«С такой женой, — вздохнул маэстро Карл, — если ты не гематр, можно повеситься. Она всегда права!..»
На обед сегодня, кроме белково-витаминного брикета и тюбика «микса», полагалась розовая пилюля неизвестного состава и предназначения. А в кружку с водой добавлялся глоток тонизирующего стимулятора. «Это просто праздник какой-то!» — со злостью ухмылялся Лючано, оказавшись на раздаче воды с тоником. Рычаг на себя — под сдвоенный «сосок» подъезжает пустая кружка. Белая кнопка — порция воды, зеленая — тоник. Рычаг от себя — наполненная кружка уползает прочь.
Повторить операцию.
Все эти действия без проблем мог бы выполнить автомат — но только не на помпилианской галере. Уже через пять минут тупая механическая работа начала раздражать. Если бы не разговор с юными гематрами, он бы на стенку от тоски полез.
— Вы посчитали то, о чем я вас просил? Мой срок до полного превращения в робота?
Дети молчали.
— Хотя бы приблизительно?
Екнуло сердце: похоже, итоги вычислений были неутешительны.
— Очень приблизительно. — В ломающемся голосе Давида пробились нотки смущения. — С большой погрешностью. Нам стыдно за такое исчисление.
— И ничего не стыдно! — Джессика сделалась похожа на обычную девчонку. — Ни капельки не стыдно! Это потому что данные все время менялись. Возник положительный градиент…
Она будто оправдывалась.
— Положительный градиент? Что это значит?
— Это значит, что твой срок полной роботизации увеличился.
— Хорошие новости! — Лючано рассмеялся и довольно потер руки, забыв о работе. Транспортер загудел, требуя внимания. Пришлось вернуться к рычагам, кнопкам и кружкам.
«Ты забыл о работе, малыш? Ты действительно забыл?»
«Да, а что? Нечасто меня в последнее время радуют добрыми вестями!»
«Но ты же раб! Раб не может забыть о работе!»
Пораженный словами маэстро, Лючано остолбенел.
«Не отвлекайся, дружок, — вывел его из ступора окрик Гишера. — Да не от этих дурацких кружек! Ты ведь еще не узнал главного…»
— Сколько?! Сколько у меня времени?
— На данный момент, при сохранении прежней интенсивности эксплуатации — около двух лет и семи месяцев.
— Погрешность — плюс-минус два месяца.
— Точнее у нас не получается.
— Но твой срок имеет тенденцию к дальнейшему росту.
— Если градиент не изменится…
— Но он же меняется, Давид!
— Я сказал: «если». Принял допущение для упрощения задачи.
— Мы не можем позволить себе упрощения. Нам надо развиваться.
— Но иначе возникает слишком большая погрешность…
— Дилемма приоритетов? Более точный ответ при заданном допущении — или более сложная развивающая задача?
— Ответ для него — или развитие для нас?
— Да.
— Но…
— Эй, гении! — прервал Тарталья близнецов, увлекшихся спором. — Вы бы меня спросили, что ли?
— О чем? — повернув к нему головы, поинтересовались Давид с Джессикой.
Даже на малоподвижных лицах гематров ясно читалось, что спрашивать его не о чем и незачем. Разве что для общего развития, за неимением лучшего поставщика задач.
— Нужен ли мне, любимому, сверхточный ответ. Так вот, отвечаю: приблизительный меня вполне устраивает. Вы сказали: два с половиной года?
— Два года, — нет, Джессика иногда была невыносима, — и около семи месяцев.
— Главное, что срок растет. Так?
— Так, — кивнули близнецы.
— Спасибо, ребята! Значит, будем тянуть срок за уши!
— Зачем?
— Чтоб быстрее рос. А теперь, если угодно, делайте расчет с точностью до секунды. Развивайтесь на здоровье! Кстати, не хотите ли узнать, что творилось на планете, пока вы здесь тянули лямку?
— Хотим!
Математика бытия разрумянилась и только что не запрыгала на одной ножке.
Лючано взял с транспортера полную кружку, сделал глоток, готовясь приступить к рассказу, — и обнаружил, что близнецы таращатся на него во все глаза, раскрыв рты.
Ждут не дождутся увлекательной истории?
Кружка!
Глоток воды, слабо отдающей кислым тоником.
Раб не мог этого сделать!
— Извините, ребята, это я машинально. Задумался.
Он поставил кружку на место, но изумление в глазах детей не исчезало. Они смотрели на него не отрываясь, продолжая механически распаковывать и складывать на лоток пищевые брикеты. Лоток был уже практически полон — скоро надо будет включать распариватель.
Вновь загудел транспортер.
А что, если не обращать на него внимания?
Он держался полминуты — успел засечь по часам на браслете-татуировке. Потом его властно потянуло к рычагу и кнопкам. Рычаг на себя, белая кнопка, зеленая кнопка…
«Раскатал губы, дружок?»
«Но я волынил целых тридцать секунд! И эрзац-радость от работы сгинула, уступив место тупому раздражению. Раб должен радоваться. Это свободный в силах послать все в черную дыру…»
«Поводок»! Ментальный «поводок», о котором говорила медикусу Юлия, по-прежнему ослаблен! Тумидус не восстановил влияние «клейма» на Лючано Борготту в полном объеме.
Почему?!
«Верно мыслишь, малыш. Но ты обещал рассказать близнецам о своих приключениях. Не заставляй детей ждать». Маэстро Карл не добавил: «…пока „поводок“ опять не натянулся», — но это ясно подразумевалось. И Тарталья, с усердием наполняя кружки, принялся рассказывать.
Никогда еще он не говорил с таким увлечением.
Высадка, степь, пахнущая травами и свободой, зловещая «гексаграмма» над туземным городком, «сбор урожая», заваленная телами площадь, стрельба, погоня, хозяин, спасающий рабов, затхлый подвал, снова перестрелка, страшный путь к «Вихрю»…
Он улыбался, видя, как горят неподдельным интересом глаза Давида и Джессики, завороженных чудо-рассказом. Дети небось беготню с пальбой только по визору видели. Да и он сам, признаться, тоже. Сюда бы Монтелье с кучей мудрой плесени — и вперед! Сюжет для боевика готов.
Новая звезда арт-транса: Лючано Борготта по прозвищу Тарталья!..
— …в общем, долетели. Вы не знаете, что с Сунгхари? Она в лазарете?
— Не знаем.
— Мы ее со дня высадки не видели.
— Надеюсь, с брамайни все в порядке. Что-то у наших хозяев на «грядке» не заладилось. Недооценили местных. Интересно, как помпилианцы так опростоволосились?
— Логическая задача?
Вопрос Лючано был скорее риторическим. Он и не думал, что близнецы воспримут его как руководство к действию. Но для юных гематров любая загадка оборачивалась пользу, давая пищу для умозаключений. А значит — для развития врожденных способностей.
— Когда здесь побывал разведчик?
— Не знаю… — Лючано постарался вспомнить разговор в навигаторской рубке.
«Откуда близнецы знают о разведчике? Дурак! Они же гематры! Вычислили. Для них это как дважды два».
— При мне не говорили — когда. Считаем на пальцах: пока собрал данные, пока вернулся, сообщил, пока приняли решение, подготовились, собрали эскадру, долетели…
— От трех месяцев до полугода, — подвел итог Давид. — Если на пальцах.
— Тогда все ясно.
— За это время в обследованной части планеты изменилась политическая обстановка.
— Начались военные действия.
— Скорее всего, гражданская война.
— Поэтому под городом и оказались кавалерийские части, а на рейде — боевой корабль.
— Которых при первом осмотре здесь не было.
— А проверить обстановку заново помпилианцы не захотели.
— Они слишком уверены в себе и презирают всех остальных.
— Особенно варваров.
— За что и поплатились, — резюмировал Тарталья, наполняя последнюю кружку. — Хотя не столько хозяева, сколько рабы.
Перед глазами стояла неприятная картина: раб-техноложец валится на землю под ударами лопаты.
— Потери среди рабов помпилианцы в расчет не принимают. Восполнят захваченными на планете.
— Я знаю. — Лючано поспешил сменить тему. — А хозяин Гай вызвал Тита на дуэль. Вы не в курсе, как они на дуэлях дерутся? Из лучевиков друг в друга палят? На кулачках? В монографии вашего дяди про это не написано?
— Написано.
— В другой монографии, не в дядиной, — уточнила Джессика, божество точности. — У помпилианцев в случае конфликта личностей практикуются дуэли на «клеймах».
Лючано ничего не понял, но переспрашивать не стал. Когда они покидали камбуз, Джессика тронула его за рукав.
— Мы с Давидом еще раз пересчитали вероятность того, что мы снова станем свободными. Было семнадцать процентов, а сейчас — двадцать один. Поле событийно-вероятностных векторов меняется.
Она наморщила лоб и сделала вывод:
— Это хорошо.
Обедая, Лючано юлой вертелся на месте, высматривая Сунгхари. Нет, брамайни видно не было. Он успокаивал себя, но дурные мысли жужжали в голове стаей мух.
После обеда наступало время для «отправления естественных надобностей». Дождавшись своей очереди, он оккупировал тесную кабинку биогальюна. Спустив штаны, устроился на жестком сиденье, нагретом задницами предыдущих посетителей, сосредоточился — и на него упало солнце.
Вслед за солнцем обрушился шум голосов.
Солнце и люди — в галерном сортире?!
Спешно пытаясь натянуть штаны, Лючано обнаружил, что рабская одежда исчезла, сменившись длинной тогой и сандалиями, а сам он сидит не на казенном «стульчаке» — на длинной каменной скамье, подстелив для удобства плащ.
Вокруг гудела толпа.

III

Солнце жарило как бешеное.
Вытирая пот краем одежды, Лючано озирался по сторонам — в этом цирке он находился впервые.
«Ты вообще в цирке был всего три раза, — сказал издалека маэстро Карл. — Ты говорил, что не любишь цирк. А в таком и подавно… Малыш, мне это не…»
Голос маэстро звучал еле слышно, почти сразу сгинув в реве толпы.
Кругом орали, ели, спорили, делали ставки и заключали пари. Рядом с Лючано толстый увалень кидал в рот ломтики кровяной колбасы, заедая лепешкой. От увальня воняло чесноком. Ярусом ниже бранились две женщины, честя друг друга последними словами. Каждой казалось, что соседка заняла на ступеньке, служившей им скамьей, слишком много места. Рядом со скандалистками сидели близнецы, брат и сестра — совсем еще дети, они чинно сложили руки на коленях и глядели вниз, на арену, забыв моргать.
— Давид? — неуверенно спросил Лючано. — Джессика?
Рыжие гематры повернули к нему головы, вежливо кивнули, здороваясь, и снова уставились на арену. Бесстрастность детей не удивила Тарталью: наверняка гематры уже успели что-то вычислить, уяснить и разложить по полочкам. Удивило другое: он не испытывал дискомфорта. Словно цирк, до краев наполненный возбуждением и ожиданием, являлся для осужденного невропаста чем-то привычным и естественным.
У удивления было имя.
Игла ожога в татуировке Папы Лусэро.
Иначе отставной директор «Вертепа» и не задумался бы над несообразностью ситуации. Цирк? — ладно. Арена, амфитеатр, скамьи-ступени? — обычное дело. Аншлаг зевак? — почему бы и нет?! Он чувствовал себя частью толпы, плоть от плоти ее; он даже ясно помнил странное:
«За полчаса до начала я бродил перед входом. Купил миску луковой похлебки, обсудил с друзьями шансы нашего фаворита. Чуть не подрался с одним прохвостом, с бородавкой на носу…»
С бурлящей массой зрителей его связывали тонкие, но прочные нити, вторгаясь в душу и разум. Варясь в общем котле, он терял собственную личность, из отдельной морковки превращаясь мало-помалу в наваристый суп с фрикадельками.
Последнее сравнение, кажется, принадлежало маэстро Карлу.
Но он не был в этом уверен.
Внизу, отделяя арену от первых рядов, шел высокий парапет. За подиумом тянулся ров с водой, огороженный железной решеткой с острыми наконечниками в форме сердец, перевернутых вверх тормашками. Воображение сразу нарисовало уйму свирепых хищников — беснуясь, они пожирали один другого, страдая от невозможности выбраться к зрителям и подзакусить как следует.
Запах от кровяной колбасы, которой смачно чавкал сосед-увалень, стал невыносим, но пересесть было некуда. Приходилось терпеть.
По правую руку от Лючано, в западной части цирка, высились тринадцать арок. Из центральной на арену только что вышел человек. Он напоминал продукт воображения арт-трансера, формирующего менталообразы для фэнтези-боевика с историческим уклоном. Голову человека венчал шлем с четырехчастным забралом и крылышками. По бокам гребня шли многочисленные грифы и арабески. Над бедрами шлемоносца крепились ремни, с которых свисал стеганый фартук. Правую руку и плечо защищал наруч, судя по цвету, сделанный из бронзы. Правую голень закрывал понож.
Чем объяснялась такая «однобокость», Лючано не знал.
Трибуны, расположенные напротив, взорвались приветствиями и овациями. Трибуны, где сидели близнецы-гематры и Лючано, сперва угрюмо молчали, а потом взялись поносить шлемоносца во все тяжкие. Едва сдерживаясь, чтобы не присоединиться к хору оскорблений — вышедший боец вызывал острое желание запустить в него камнем! — Лючано вглядывался в забрало шлема, как если бы мог пробить металл взглядом и увидеть лицо.
«Да это же Тит! — подсказал внутри кто-то третий, не имеющий отношения к Гишеру и маэстро Карлу. — Свинообразный крепыш Тит! Здрасте, давно не виделись! Ну, сейчас наш ему задаст…»
Было даже непонятно, почему Лючано не узнал Тита сразу.
Когда Тит, салютуя трибунам кривым мечом и щитом, выбрался на середину арены, из средней арки снова показался человек. На сей раз вглядываться не потребовалось: во втором бойце, несмотря на забрало шлема, легко угадывался Гай Октавиан Тумидус.
Сердце подсказало?
— А-а-а!
Лючано вскочил. Вопль разорвал ему грудь. Он размахивал руками, приплясывал, сорвал с увальня войлочную шляпу и подбросил в воздух. Увалень не возражал: он и сам прыгал обезьяной, крича во всю глотку. Даже гематры Давид с Джессикой привстали с мест — синхронно, как всегда, — и наклонились вперед, с восторгом любуясь экс-легатом.
Хозяин Гай был вооружен чуть иначе, нежели его противник. Овальное забрало шлема напоминало маску театра Сю-Дзей, самого консервативного театра в Галактике. Арабесок на шлеме не имелось, зато широкие налобник с назатыльником не прилегали к голове, а нависали над затылком и лбом. Складчатый фартук напоминал мини-юбку, вместо наруча правую руку тесно охватывали кожаные ремни. Более вогнутый по краям щит Тумидус держал на отлете, быстро шагая к центру арены.
В правой руке легата блестел меч — короткий, расширяющийся к концу.
«Дуэль! — осенило Лючано, сморщившегося от боли: змеи на плече вгрызлись в тело. — Ментальная дуэль „на клеймах“! Ложь, кругом сплошная ложь, как море на изнанке космоса или храм во всестихийнике, стартующем на орбиту. Я сейчас тружусь на благо „Этны“, кукуя в сортире, Гай и Тит небось находятся в отдельной каюте, в боевом трансе, коверкая психику друг другу, малыши-гематры предаются „рекомендованному досугу“…»
В другое время и в другом месте для такого открытия не понадобилось бы и минуты. Но возбуждение потустороннего цирка, сращивая зрителей в единую массу, мешало рассудку сопоставлять и делать выводы.
Если бы не татуировка…
Раньше она позволяла увидеть реальность ходового отсека сквозь пелену радостного, рабского моря. Сейчас сквозь цирк не проступало ничего. Трибуны, арена, бойцы. Подарок слепого карлика-антиса всего лишь помогал думать, трезво и здраво, вырываясь из дурмана возбуждения, как пловец рывками вырывается из воды.
Этого хватало.
Тайный голос подсказывал, что сегодня дело не только в татуировке. Но понять, на что намекает загадочный советчик, Лючано не сумел.
Перестав изучать дуэлянтов, он еще раз оглядел цирк. Бесноватую массу зрителей. Толпу рабов. Больше не оставалось сомнений в том, что на трибунах сидят исключительно рабы хозяина Гая и хозяина Тита, где бы они в данный момент ни находились телесно — хоть на противоположном конце Галактики. Смущало иное: апатичные, заторможенные роботы выказывали эмоции, свойственные скорее неврастенику.
Тоже ложь?
С другой стороны, если во время дуэли «на клеймах» два помпилианца дерутся в цирке на потеху рабам-зрителям, то почему бы и рабам не проявлять чувства самым бурным образом?
Если все равно — ложь?!
«Возможно, таким причудливым образом, — вмешался Гишер, — проявляется болезненная зависимость помпилианцев от своих рабов. Помнишь, дружок, о чем говорили Лукулл с Юлией?..»
«А мне интересно, — добавил маэстро Карл, — какими еще способами она проявляется, эта зависимость? Не считая случаев, когда легаты сходят с ума, если им доведется по-человечески отнестись к рабу…»
Оставив догадки и гипотезы пси-социологам, буде они когда-нибудь попадут в рабство и получат возможность изучить феномен изнутри, Лючано вернулся к созерцанию бойцов.
Те медлили, не спеша кинуться в атаку. Хозяин Гай обходил Тита по кругу, стараясь, чтобы солнце светило врагу в лицо. Крепыш же Тит стоял скалой — правда, медленно поворачивающейся скалой, — выставив кривой клинок в адрес обидчика, а щит отведя назад и немного приподняв.
Не будучи фехтмейстером, трудно было сказать, зачем он это делает.
Трибуны взбесились. Кое-где начались драки: люди, не дождавшись, пока дуэлянты нанесут первый удар, стали выяснять отношения кулаками. Сосед-увалень месил сразу двоих, скатившись парой ярусов ниже. К счастью, близнецы-гематры успели увернуться, иначе детей задавило бы телами. Одну из женщин-скандалисток крепко помяло — охая и бранясь, она отползала в сторонку, в проход между рядами ступеней-скамей.
Лючано хотел позвать гематров к себе, на освободившееся место увальня, но опоздал — внизу, на арене, начался бой. И взгляды массы ликующих рабов сошлись в одну точку.
Центр крошечной лживой Вселенной.
В отличие от голобоевиков или продукции арт-транса, запечатленной в нитях плесени куим-сё, где всякая схватка великолепно и, главное, подробно смотрится со стороны, этот бой был абсолютно невнятен для Лючано. Свалка, сумбур, кавардак; движения слишком быстры, чтобы их можно было отследить непривычным к такому зрелищу взглядом. Пока ты соображаешь, что произошло и зачем, бойцы успевают разойтись и вновь сойтись, закрываясь, ударяя, атакуя, отскакивая, сыпля проклятиями…
В итоге остаются жалкие обрывки, выхваченные за уши из шторма событий.
…вот, наглухо закрывшись щитом, сойдясь с Титом грудь в грудь, хозяин Гай тычет прямым клинком поверх своего щита, стараясь достать шею врага.
…вот, ловко упав на колени, крепыш норовит подрезать кривым мечом ноги легата — и рычит от злости, когда ему это не удается.
…вот щиты опущены низко, а мечи сталкиваются, брызжа искрами, у искаженных яростью лиц — даже сквозь забрала видно, не глазами, но чутьем тысяч сердец, бьющихся в унисон, что творит ярость с чертами двух помпилианцев, которые сражаются насмерть под рев рабских трибун.
…летят осколки шлема.
…скользит лезвие, течет кровь.
Каждый удар отдавался в Лючано, словно это он бил и отражал, болезненно-страстным эхом. Даже маэстро Карл и Гишер Добряк молчали, захваченные стихией «боя на клеймах».
Никто на трибунах не знал, как это происходит на самом деле.
На самом деле для всех было — здесь и сейчас.

IV

Он пришел в себя на стульчаке, со спущенными штанами, дрожа всем телом. В носу до сих пор свербело от запахов кровяной колбасы, потных тел и пыли. Он предпочел бы вонь экскрементов, более свойственную отхожему месту. Но бионаполнитель гальюна мигом разлагал кал и мочу, попутно дезинфицируя воздух.
Здесь ничем не пахло.
И все же…
Он ничего не помнил. На арене кто-то упал (…кто?!), захотел встать, стараясь подхватить выбитый меч, и не смог; с ним что-то делал (…что?!) второй дуэлянт, а трибуны в едином порыве вскочили, изрыгая хвалу и хулу, правые руки протянулись вперед; Лючано тоже тыкал рукой в арену, сжав кулак и оттопырив большой палец, но куда смотрел этот наглый большой палец, в синее небо или в желтый песок, сверху присыпанный крошкой мрамора, он не помнил, не мог вспомнить, как ни ломал голову, и надо было подтянуть штаны, потому что за дверью гальюна ждали своей очереди…
«Если хозяин Гай убит, малыш, ты свободен».
Он прислушался к собственным ощущениям. И ничего особенного не услышал. Если свобода такова, как узнать ее в лицо? Остаться в сортире, запереться, держать оборону и не выходить вопреки правилам? Глупо, ужасно глупо…
Завязав шнурок, поддерживающий штаны, Лючано толкнул дверь и вышел.
Очередь рабов топталась на месте. Но не позывы опорожнить мочевой пузырь были тому причиной. На лицах роботов гасли отблески диких эмоций цирка. Дрожали руки, ноги подгибались или непроизвольно шли в пляс, чтобы прервать коленце на середине. Низкорослый техноложец, который учил Лючано убирать ангар, сел на пол и заплакал. Молоденькая девушка корчила гримасы; глаза ее напоминали стеклянные пуговицы. Двое варваров бодались, встав на четвереньки и радостно мыча. Лысый подросток без бровей и ресниц — повинуясь арганской моде, он свел волосы на голове еще до рабства — хлестал себя по щекам.
Проходящие мимо по коридору помпилианцы не вмешивались.
Лючано стоял и смотрел.
Минута.
Другая.
Третья.
Варвары перестали бодаться. Девушка оставила гримасничать, вошла в гальюн и заперла за собой дверь. Техноложец-коротышка встал, почесал нос и прислонился к стене. Подросток тронул ладонями красные от ударов щеки, с равнодушием механизма опустил руки и замер.
Цирк закончился.
Отправившим «естественные надобности» следовало идти на вторую палубу, на построение. Лючано честно побрел куда следовало, плохо соображая, идет он туда как свободный — освободившийся? — человек, или ведомый рабским инстинктом. Ноги двигались сами, но это ничего не значило.
— Всем! Всем! Всем!
Он не узнал голос, громыхнувший по внутренней связи галеры.
— Всем занять свои места согласно стартовому расписанию! Объявляется тридцатиминутная готовность! Сервус-контролеру I класса Марку Славию срочно прибыть в капитанскую рубку!
Ноги сорвались с места, неся тело в ходовой отсек. Остановиться Лючано не пытался. Больше не оставалось сомнений, кто победил в дуэли «на клеймах». Хозяин Гай командовал так, словно делал это, впервые в жизни надев офицерские погоны и получив под начало боевой корабль. Тысячи лет эволюции стояли между приказом готовить галеру к полету и рыком первобытного самца, разорвавшего грудь конкуренту ради власти над племенем, — тысячи лет, и все насмарку, потому что века спрессовались в единый миг.
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья был искренне рад за отставного гард-легата Гая Октавиана Тумидуса, кавалера ордена Цепи и малого триумфатора. И, несясь по коридорам, не пытался выяснить, откуда растут корни этой радости.
Из выжженного «клейма»?
Из варварского городка, где трое спасали друг друга?
Из стадного желания победы вожаку?
— Медикус-контролеру Лукуллу! Немедленно прибыть в гостевую каюту Тита Эмилия Сальвия!
Выдержав паузу, легат добавил с нескрываемым удовольствием:
— Тит Эмилий Сальвий нуждается в ваших профессиональных услугах!
«Этого, конечно, можно было и не объявлять на всю галеру, — подумал Лючано, замечая, что ноги принесли его к дверям навигаторской рубки. — Обошелся бы коммуникатором… Слаб человек, слаб и тщеславен!..»
У входа в рубку топтались трое рабов из «квартета» резервного энергообеспечения, ожидая, пока навигаторы их впустят.

Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(сегодня)

Если бы я был героем-любовником, я бы портил девок косяками. 
Если бы я был героем-резонером, я бы всех научил, как жить. 
Если бы я был героем-неврастеником, я бы заламывал руки. 
Если бы я был бытовым, иначе рубашечным героем, я бы ругался при дамах. 
Если бы я был характерным героем, я бы носил бакенбарды. 
Ах, если бы я хоть чуточку был героем!.. 

— …эх, если б и облако с ходу проскочить! Через РПТ, в гипере…
— Ага, помечтай! Знаешь, как эта зараза называется? Могила «Антекурсора»!
«„Антекурсор“ — машинально перевел Лючано с помпилианского, — означает „Пионер“. Хорошенькое дело: могила…»
Сознание, размазанное РПТ-маневром по Вселенной, медленно собиралось в одну точку. Но точка сбора находилась отчего-то вне его головы. Перед глазами мельтешили цветные сполохи звезд, в ладони толкались рукоятки «весел». Во рту пересохло, воняло едким потом и еще — озоном. В ушах долдонили знакомые голоса навигаторов: ворчуна и энтузиаста. Татуировка Папы Лусэро молчала, а способность мыслить здраво, как собака, оборвавшая привязь, болталась по рубке туда-сюда, не торопясь вернуться на место, в черепную коробку.
«Смахивает на выход Лоа из тела», — сказал маэстро Карл.
«Лишь отчасти», — не согласился Гишер.
Маэстро не стал спорить.
— Это который «Антекурсор»? Тот самый?! Он что, здесь и гробанулся?!
В горле несуеверного толстяка-навигатора булькнуло.
— Тютелька в тютельку. — Ворчун, напротив, бодрился. Чувствовалось, что бодрость дается ему большой кровью. — Зря наши облако «могилой» назвали. Если б корабль тут остался — тогда другое дело. А так… До сих пор по всей Галактике вывертней находят.
— Вывертней?
— Ну да… Тела, наизнанку вывернутые. Кое-кто, говорят, в скафандре был. Представляешь красоту: снаружи кишки-потроха заледенели, а внутри — скафандр! Умники вроде тебя… хотели в гипере проскочить…
— Ты меня не пугай, я пуганый!
— Пугать его, обормота… «Кубло» местное видал? В облаке флуктуаций — что крыс на чуланском зерновозе. Гиперспатиум до дыр изъели: сунься — костей не соберешь. Да и в обычном континууме такое творится…
— Навидался, когда сюда шли. На верхнем субсвете думал, ан нет… Вихревик прохлопаешь или нейтрал-магнитку — пернуть не успеешь: все, приехали.
— Именно. Сюда крались, обратно на брюхе ползти будем. Чем выше скорость, тем острее фаги корабль чуют. На досвете они кого хошь догонят. Проход узкий, край плывет…
— Боишься, Анк?
— Боюсь. Потому и жив до сих пор. Один дурак ничего не боится. Ладно, глянь на сканер. А я координаты и курс заново возьму…
Лючано судорожно сглотнул. Понятно, отчего корабли Лиги не добрались до варварской планеты — цели визита корсаров. Он скосил глаз на «внешники». Рядом обнаружился только один звездолет сопровождения. Остальные куда-то подевались. Разделили добычу и решили пробираться через облако врозь? С одной стороны, эскадрой отбиваться легче. А с другой — чем больше кораблей, тем выше шанс взбудоражить фагов.
— Объявляется пятиминутная готовность! — Из голоса Тумидуса исчез набатный постдуэльный звон, сменившись ровным, будничным тоном. — Провести сканирование прохода на четыре градуса по окружности. Согласовать коррекцию курса. Подтвердить готовность бортовых систем вооружения. На входе в облако вывести скорость на 0,63 световой. Отсчет пошел.
— Как на учениях командует, — буркнул толстяк, манипулируя разноцветными жгутами внутри сферы управления.
Жгуты пульсировали и дрожали.
— Всадник свое дело знает.
— Знает он… Лучше б премиальных подкинул.
— С каких шишей? «Ботвы» недобрали, трое наших до сих пор в лазарете валяются…
— Не трави душу, зануда! Что там у тебя?
— Норма. Что на сканере?
— Возмущения в пределах второго уровня. Хрень мелкая на периферии мельтешит, настройку сбивает…
— Хрень не в счет.
— Угу. Главное, чтоб крупняки не почуяли…
— Не каркай!
Толстяк внял и заткнулся.
— Три… два… один… ноль.
Легкий толчок старта — и газопылевая «Могила „Пионера“», опалесцируя, поползла навстречу «Этне». Сначала не спеша, а потом все быстрее. Рядом как привязанный маячил силуэт корабля-спутника.
Вхождение в рабский «вирт» случилось мгновенно, но, вопреки обычаю, вышло неполным. Лючано словно раздвоился. Нет, даже растроился. Один из чудной троицы замер в ожидании у огромного рулевого весла, на баке галеры, которая вползала в туманный, извилистый, как путь червя, фьорд. Этот Лючано был готов в любой миг прийти на помощь кормчему. Второй Лючано прикипел ладонями к ортопласту энергоприемных рукояток в навигаторской рубке. На плече его зудела татуировка Папы Лусэро, словно огонек контрольного индикатора на приборной панели.
А третий, самый странный, наблюдал за первыми двумя, обозревая и рубку, и вселенский мрак на обзорниках, прошитый жемчужной дымкой, и скалы фьорда-нелюдима, проступающие сквозь туман, и маслянисто-черную воду, кипящую за бортом, за которой крылись бездонные провалы глубин…
Туман тянул к галере седые пряди щупалец.
Звезды гасли в призрачной мгле, подбиравшейся к кораблю.
Тихо переговаривались навигаторы, вытирая вспотевшие лбы; соблюдая тишину, обменивались взглядами рулевые, без слов понимая друг друга. Звездолет крался по проходу сквозь хищное облако; галера с осторожностью вора плыла по извилистому фарватеру. Впередсмотрящие, радары и сканеры старательно изучали окружающее пространство, где таилась невидимая, размытая, но оттого еще более пугающая угроза.
Ничего не происходило.
Совсем ничего.
— Четвертушечку прошли…
— Молчи! Сглазишь!
— Справа по курсу — вихревик!
— Выполнить маневр уклонения. Семь градусов лево на борт. Скорость снизить до 0,5… Так держать.
Как победить, задавить, заставить отступить страх, если липкие капли пота градом катятся по щекам? Если в животе чмокает тянущая, гулкая пустота, готовая всосать тебя с потрохами и сделать вывертнем? Если мысли путаются, а дыхание становится частым и судорожным, как у собаки на жаре?
Надо занять себя чем-нибудь.
Отвлечься.
Не думать о бездне за хрупкими стенами скорлупки, бросающей вызов Космосу.
Как может отвлечься раб, застывший в кресле, намертво вцепившись в черные рукоятки энергоприемников? Раб может вспоминать. Память — страна, над которой не властны киттянские судьи, испуганные навигаторы, всемогущий хозяин и никто во всей Вселенной!

Впервые труппа покидала Сечень, отправляясь на гастроли.
«Вертеп» сгрудился в зале ожидания, у стены, под рекламой «Любельских пряников» — без которых, если верить грудастой матроне с пряничной бомбой в руках, не складывалась жизнь и нарушался обмен веществ. Вокруг театра кипела жизнь: люди сдавали багаж, регистрировали билеты, прятали в бумажник посадочные талоны, дымили в баре курительными палочками и усыпляли домашних животных, чтобы получить своих любимцев разбуженными и бодрыми на другом конце Галактики.
Насмерть перепуганные обилием народа в космопорте, молодые невропасты жались друг к дружке, с опаской косясь по сторонам. Когда мимо проходил таможенник в форме или стюардесса в пилотке, лихо сдвинутой набекрень, они вздрагивали так, словно таможенник шел их арестовывать, а на стюардессе, кроме пилотки, больше ничего не было.
Хмурился Степашка, полагая себя за старшего в отсутствие пана директора. Ответственность давила на плечи бывшего йонаря; Степан горбился, но терпел. Вертел головой конопатый Никита, готовый кинуться на любого обидчика. Емеля с Наталкой дожевывали взятый в дорогу каравай черного хлеба, сдабривая его ломтиками заранее нарезанного сала. Они не сомневались, что в дороге их станут морить голодом и, возможно, заморят до смерти, если не принять меры.
К салу мало-помалу подтягивались бутафор Васька с костюмершей.
Одна Анюта, удрав от коллег, бродила по безналоговому магазину «Duty free», шалея от роскоши, вываленной на зеркальные полки. Денег у Анюты, разумеется, не было. Но продавщицы, видя счастье, озарявшее лицо стройной блондинки, втихомолку посмеивались и даже подарили ей пробничек недорогих духов.
Лючано наблюдал за труппой издали, не вмешиваясь.
Пусть привыкают.
Выездные справки на всех он оформил заранее.
Пять минут назад его наконец оставил в покое профессор Штильнер. Свалившись в космопорт, как снег на голову, профессор нашел «Вертеп», уже прошедший к тому времени таможенный и паспортный контроль, чудом прорвался за пограничный заслон — и бросился Лючано на шею.
— Друг! Друг мой! Вы великий человек!
«Не бить же ему морду… — мрачно думал Тарталья, стоически терпя объятия и поцелуи Штильнера. — Человек проводить пришел, а я ему — раз, и по уху!.. нехорошо, некрасиво… Ну, прожектер, ну, разоритель — но ведь отыскал, примчался, вот, успехов желает…»
С чего профессор вдруг возлюбил «пана директора», он не знал.
И знать, откровенно говоря, не хотел.
Чтобы избавиться от космобестиолога, пришлось выдержать девятый вал высоких чувств — и, что оказалось гораздо труднее, выслушать длиннейшую лекцию про аналогии между антисами и флуктуациями континуума.
— Вы меня поймете, друг мой! Это две ветви эволюции, идущие навстречу друг другу! Макрокосм Вселенной в своем вековом сне рождает чудовищ, которые, эволюционируя, движутся к познанию микрокосма, то есть нас с вами! В свою очередь, кипящий микрокосм, обгоняя ленивую телегу эволюционного прогресса, выплескивает навстречу антисов, способных на контакт с неведомым. Да, первые встречи — это всегда войны! Но однажды мы сольемся на просторах космоса, нащупав пути единения…
За неимением подходящей флуктуации Штильнер сливался с Лючано, сгребая его в охапку, и продолжал выступать. Вокруг них мало-помалу собиралась толпа; кое-кто комментировал, кое-кто тыкал пальцем, остальные просто глазели.
Сбежать помог вызов от Мальцова. Плохо себя чувствуя, граф не имел возможности прибыть в космопорт лично, поэтому ограничился связью через уником. Извинившись, Лючано отошел в сторонку и долго смотрел на объемное изображение, возникшее над эмитором.
Оба молчали.
Все, что хотел сказать Аркадий Викторович, он уже сказал вчера.
— Удачи! — наконец произнес Мальцов. — Удачи, голубчик! Пишите, не забывайте старика. Ладно, долгие проводы — долгие слезы…
И отключился.
Оба еще не знали, что очень скоро Аркадию Викторовичу придется давать вольную Степану Оселкову, потому что осужденный киттянским судом Лючано Борготта более не сможет выполнять обязанности директора «Вертепа».
Что ж, завтра — это то, в чем мы зачастую уверены и потому ошибаемся с завидной регулярностью.
— Рост возмущений континуума!
— Третий уровень… четвертый…
— На сканере множественные флуктуации.
— Определить количество, класс, скорость и траектории движения. Плазматоры к бою! Режим панорамного накрытия. Включить комплексное экранирование корабля!
Хор взволнованных голосов выдернул Лючано из глубин воспоминаний, вернув одновременно в навигаторскую рубку и на палубу гребной галеры.
Объемное изображение пространства, окружающего корабль, дергалось на обзорниках, шло волдырями и рытвинами. Мутные пятнышки звезд, едва различимых сквозь газопылевую вуаль, плясали безумную тарантеллу. На мерцающем фоне проступали зловещие кляксы, обретая глубину и плоть, превращаясь в жадно пульсирующие энерговоронки.
На палубе галеры началась суматоха. Стрелки впопыхах крутили «козьи ноги», взводя арбалеты, расчеты разворачивали баллисты. Звучали отрывистые команды, но паники не было. Гребцы налегали на весла, повинуясь ритму кларнета; рулевой с уверенностью правил тяжелым кормилом, направляя «Этну» в туман, сгущающийся и наползающий отовсюду.
Пути назад не оставалось: за кормой все зарастало чирьястой субстанцией, словно пустая глазница — «диким мясом».
Только вперед.
Туман по левому борту вскипел бульоном, с которого повар-лоботряс забыл снять шумовкой грязную пену. Клочья пены ринулись к галере, прорастая десятками морщинистых хоботов с присосками на концах — белесыми и тошнотворными.
— Арбалетчики — залп!
Три десятка увесистых болтов прогудели в воздухе, густом и липком, похожем на овсяный кисель. Отчаянно взвизгнул фальшивый туман, корчась и извиваясь, отшатнулся прочь, втягивая мерзкие отростки.
— Плазматоры — огонь!
В космосе за бортом встало охристо-желтое зарево. Свет выедал глаза даже через фильтры «внешников», не позволяя увидеть, что стало с воронками,
— Доложить результаты стрельбы. Информация по классу атакующих флуктуаций — немедленно!
Судя по голосу, Тумидус с трудом сдерживал ярость.
«В самом деле, почему до сих пор нет данных о силах „противника“?!»
— Зафиксировано одиннадцать флуктуаций континуума класса 1C и 1G! Градации от третьей-минус до девятой-плюс! Одна уничтожена, двум нанесены повреждения, и они удаляются. Шесть идут на сближение по азимутам 0-7-11…
Что-либо уразуметь в последовавшей далее цифровой тарабарщине Лючано и не пытался. Это к гематрам, навигаторам и канонирам, а не к мирным невропастам!
— …три активные флуктуации класса S2! Градации от седьмой-минус до тринадцатой-плюс. Идут на полусвете. Время до контакта — шесть минут.
— Змеи, — хрипло охнул толстяк. — Молись, рванина…
— Молись хоть собственной заднице, только дело делай! — вызверился на него напарник, близкий к истерике. — Прорвемся! Всадник…
Всадник, сиречь Гай Октавиан Тумидус, не заставил себя долго ждать.
— Увеличить ход до 0,75 света. Включить все защитные слои. Активировать дополнительные системы вооружения.
И наконец после звенящей напряжением паузы:
— Межфазники к бою!
«Неужели на „Этне“ есть скрытые межфазники?! — Лючано почувствовал, как струйки пота текут за шиворот робы. — За такое светят мелиевые рудники на Пандокстре, с конфискацией и поражением в правах. „М-фазы“ ставят лишь на „Ведьмаках“ и военных крейсерах Лиги, ограничивая предельную мощность. Оружие, работающее на малоизученном принципе, — это слишком опасно…»
Но с межфазником у «Этны» был шанс отбиться.
Даже от «змеев», как выразился толстяк.
Волновой удар «м-фазы» вклинивался в течение физических процессов всех уровней: от взаимодействий квантов, кварков и элементарных частиц — до макропроцессов в недрах звезд. Разделял на фазы, на «до» и «после», десинхронизировал, нарушал равновесие, создавая сверхмалый темпоральный сдвиг, невозможный в природе кратковременный стасис.
Результаты бывали самыми различными. К примеру, переход объекта в абсолютно инертное состояние. Или деструкция на кванто-кварковом уровне с бесследным исчезновением. Иногда случалась аннигиляция со всеми вытекающими или образование микроколлапсара, что немногим лучше.
Потому межфазники старались приберегать «на черный день».
И энергии они жрали немерено.
Из трюма галеры уже поднимали на талях странную конструкцию, похожую на тупоносую баллисту с широким и плоским желобом. В зарядный лоток уложили стопку отточенных металлических фрез, принялись взводить тугую пружину…
— Кракен! Справа по борту!
Черная вода фьорда взвихрилась воронками, запузырилась. Часть огромного глянцевого тела показалась над поверхностью. На Лючано уставился немигающий глаз — белый, как брюхо дохлой рыбины, величиной с футбольный мяч, с четырьмя агатовыми зрачками. Под взглядом чудовища тело пронизала слабость. Но катапульта ухнула с надсадным скрипом, и тяжелый камень обрушился на спину кракена, разрывая склизкую плоть.
— Слева по борту!
— Еще один!
На обзорниках мела звездная пурга: не разобрать, где в этой мешанине настоящие звезды, где — клочья газопылевого облака, стремительно конденсирующиеся под действием неведомых сил, а где — фантомные помехи из-за тотальных искажений континуума. Приближаясь, фаги зыбкими призраками вспарывали безумную звездоверть, ползли к «Этне» со всех сторон.
Плевать им было на 0,75 световой, с которой шла бирема,
— Расчетам взять цели по стандартным секторам. Залп по моей команде. Следом — беглый огонь из всех средств поражения, кроме межфазников. Расчетам межфазников ждать отдельного приказа. Внимание… Огонь!
На сей раз тот из трех Лючано, что сидел в навигаторской рубке, успел вовремя прикрыть глаза. Через несколько секунд он получил возможность убедиться в главном: хаос, бесновавшийся снаружи, никуда не делся.
Ближайший фаг расползался лохмотьями тумана, истаивая на глазах. Но залп и гибель «товарища» не остановили пожирателей.
— Огонь! Огонь!
— Это стая!
— Стая!
О флуктуациях, атакующих стаями, подобно одичалым собакам в трущобах Арганы, ходили жуткие легенды. Но ни одного реально подтвержденного случая зафиксировано не было. Теперь Лючано понимал почему: свидетели попросту не выжили. А записывающая техника после нападения фагов превращалась в утиль, не подлежащий восстановлению.
— Отставить панику. Продолжать беглый огонь по секторам. Мы прошли две трети пути в облаке. Осталось немного, а там мы уйдем от них через РПТ. Навигаторам пересчитать траекторию разгона на форсированный режим.
— Есть!
Вода за бортом кипела, исходя душным паром, смешиваясь с густеющим туманом. Граница между водой и воздухом исчезла. Бурлящее месиво проникало в легкие, вызывая жжение и тошноту. Видимость упала до нуля. Из серо-бурой мглы проступила корявая фигура великана, слепленная из комковатого киселя. Лоснились бугристые плечи, тяжко ворочалась уродливая голова без глаз, студнем колыхался торс…
— Дэв!
— Берегись!
Десяток арбалетных болтов ударил в грудь дэва, прошив великана насквозь. Увы, раны на студенистом теле затянулись без следа. Дэв взревел, с размаху обрушив на палубу галеры огромный кулак. Треск, грохот, крики отчаяния. Кого-то выбросило за борт, от двоих арбалетчиков осталось лишь кровавое месиво — омерзительно воняя, оно текло по треснувшей палубе.
Из плеч гиганта поползли змеящиеся лианы. Вместо листьев они густо поросли розовыми детскими ладошками. Пальцы на ладошках шевелились, нащупывая добычу.
— Стреляйте в него!
— Мечи наголо! Рубите отростки!
Рабу Лючано меча не полагалось. Стрелять ему тоже было не из чего. Он попятился вбок, ближе к кормчему. Одна из лиан оплела лодыжки кормчего, опрокинула на палубу, поволокла прочь.
— Ты и ты — к рулю! Держать курс!
— Есть держать курс!
Под пальцами — сырое дерево. Рулевое весло норовит вырваться из рук, уйти влево. Надо прилагать сумасшедшие усилия, чтобы удержать галеру на курсе. Туман липнет к щекам, мокрой ватой набивается в рот, ползет по лбу слизистыми потеками.
Держать!
Держать весло — и держаться самому!

Прорвемся…
В навигаторской рубке толстяк склонился над сухопарым товарищем, хрипящим на полу. Прижал к шее миниатюрный инъектор, впрыскивая дозу антидота.
— Анк, ты сильный! Ты ему не по зубам! Не уходи, Анк!..
Сухопарый обмяк, задышал ровнее.
— Извини, Анк… я должен…
Толстяк ткнул инъектором в собственную жирную шею, дернулся, грязно выругался и рухнул обратно в кресло, спеша погрузить волосатые руки в сферу управления.
Лючано ощутил вибрацию рукояток энергоприемника. Ортопласт прикипел к ладоням, качая энергию раба. Рубка перешла на резервные «батареи». Значит, дела действительно плохи!
«Корабль поврежден…»
В следующий миг змеиное кубло на плече зашевелилось, татуировка начала дергаться. Мышцы свела непроизвольная судорога — словно змеи вдруг возжелали покинуть логово и расползтись по телу носителя. Нет, не расползтись! Они стремились к одной, совершенно определенной точке — Лючано почувствовал это секундой позже.
Татуировка антиса пыталась отразить вторжение!
Внизу живота возникло ощущение не просто чего-то инородного — столь чуждого, что Лючано в ужасе закричал. Тайна, для которой не являлись преградой ни корпус «Этны», ни экранирующие поля, ни тем более человеческая плоть, сочась снаружи, из забортного мрака, входила в человека — ощупывая и исследуя организм.
Холод, похожий на сало, какое Тарталья пробовал в Мальцовке — с прожилками красного, шершавого, колючего жара между белоснежными слоями озноба, — клубился внутри, пробуя на вкус, на ощупь, не пойми на что потроха жертвы. Любопытный нос тыкался в кишки, в печень, в селезенку…
Это не было больно.
Это было страшно.
До дрожи, до черной мути в глазах.
«Так вот что испытывал Венечка Золотой…»
Змеи рвались навстречу сущности, вторгшейся в тело, но не могли дотянуться. В какой-то миг возник спазм, и на сиденье сделалось горячо и мокро. Лючано обмочился. Пожалуй, не вполне от страха — он больше не контролировал себя! В теле хозяйничал чужак: дергал за ниточки, как дитя-несмышленыш, заполучив в руки марионетку, — и с интересом смотрел, что получится.
«Однажды дитя потянет сильнее — не со зла, а от неумения соразмерять силы. И кукла сломается…»
Лиана обвила бедра Лючано. Теперь она тянулась к груди. Пять-шесть розовых ладошек жадно прилипли к животу — забравшись под влажную от пота робу, «листья» раздвигали живую плоть пальчиками, без боли, как это умеют делать хирурги с Ифигао. Дэв висел над галерой, оплетая «Этну» жгутами других лиан — гребцы дергались и корчились, угодив в их тенета.
«Почему не стреляет та тупорылая баллиста? Чего ждет Тумидус?!»
— Кормовой сектор 7-b, цель — флуктуация класса 3D. Из межфазника — огонь!
Баллиста плюнула металлом. Рой сверкающих дисков ударил в шею и правую руку великана. Монстр взвыл, разваливаясь на куски, осел в бурлящую воду. Десяток лиан скукожился, осыпался прахом, но остальные держали галеру крепко.
Обезглавленное тело вспучилось грудой клубней, рождая новые руку и голову.
— Огонь из всех средств поражения! Межфазник — второй выстрел по цели!
— Накопители не справляются!
— Нам нужно хотя бы две минуты!
Корабль качнуло. Мглистый ураган на обзорниках лопнул, опадая сгустками ржавчины. Огромная тень скользнула к «Этне», сглаживая беснующееся пространство — так вылитое за борт масло усмиряет ярящиеся волны.
Сквозь разрывы в тумане пробились лучи солнца. В их свете Лючано-галерник увидел приближение смерти. По воде к «Этне» торопился исполинский паук. Он был больше корабля, больше дэва, занятого регенерацией. Сверкала алмазной броней головогрудь, мохнатые лапы рассыпали в движении рыжие искры, тугое брюхо было затянуто в сетчатый панцирь.
Со жвал срывались языки пламени.
«Не жвалы, ахелицеры», — всплыло из глубин памяти.
Он истерически расхохотался от подступающего безумия и щекотки: жадные «ладошки» шарили в теле где ни попадя. Какая разница, чем оживший кошмар перекусит галеру пополам — жвалами или хелицерами? Куда подевался второй корабль, войдя в облако вместе с «Этной», Лючано не знал, но вряд ли спутник помог бы им справиться с пауком.
«Все, малыш…»
«Все, дружок…»
«Не поминайте лихом…»
Паук встал на дыбы, поводя чувствительными педипальпами — и Лючано увидел его глаза. Восемь слепых, мутных бельм. Крупная дрожь, волной хлынув от татуировки Папы Лусэро, сотрясла невропаста, уняв каверзные «ладошки», — дрожь узнавания!
В следующий миг паук обрушился на дэва, успевшего принять свой прежний облик. Огненные хелицеры в мгновение ока разорвали тело великана. Воздух наполнился тошнотворной вонью; лианы, опутывавшие галеру и людей, в считаные секунды засохли и раскрошились. Лишь что-то маленькое и теплое в ужасе дернулось под робой у Лючано, протискиваясь внутрь.
Но ему больше не было страшно.
Паук перешагнул через «Этну», отшвырнул прочь отчаянно извивающиеся щупальца кракена, на беду всплывшего из пучины. Передние лапы пронзили глянцевую тушу насквозь. Разошлись, пылая, жвалы, готовясь нанести завершающий удар…
…Звездная пурга на обзорниках стремительно затихала. Отступали, таяли в глубинах пространства черные кляксы фагов. Мироздание встряхнулось, пробуждаясь ото сна, рождающего чудовищ. Теперь оно приходило в себя, с наслаждением подставляя заспанное лицо свежему ветру рассвета. Словно Космическое Дыхание Джа, которое, как считают вудуны, есмь суть и основа Вселенной, смилостивилось над непутевыми детьми.
Лючано мало что знал о Дыхании Джа.
Зато он знал имя их спасителя.
И с этим знанием, со счастливой улыбкой на губах, он провалился в совсем не страшную, такую уютную тьму небытия.

Эпилог

«Множественность обитаемых миров — не повод для гордости за человечество. С тем же успехом человечество может гордиться количеством бровей, произрастающих на лицах. Настоящий повод для гордости не имеет отношения к числам, сколь бы велики они ни казались для простаков. К сожалению, арифметика кое-кого возбуждает, как наркотик или новый сексуальный партнер».
Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих. «Мемуары»

— Я принесу тебе плед, — сказал лысый старик, — не могу смотреть, как ты тут сидишь голый…
— Неси, — согласился седой. Подумал и добавил:
— Спасибо.
Чувствовалось, что плед нужен седому, как гематру — калькулятор. Но благодарил он искренне, радуясь чужой заботе. Кончик самокрутки тлел у самых его пальцев, грозя обжечь кожу. В раковине на столике дымилась кучка сизого пепла; скоро лысый выколотит туда свою трубку, и радужную «пепельницу» отнесут к утилизатору — очистить.
Раковину с завитком, похожим на рог единорога, седой привез с собой.
В подарок.
Со стороны озера донесся лязг и скрежет ездовой платформы. Пять-шесть голосов затянули песню — душевную канцону про рыбака, его подругу и злую судьбу, которую нельзя умаслить, но можно наклонить и так далее. Вечерняя смена возвращалась с томатных плантаций, радуясь концу работы. Дома ждал горячий обед на столе и теплая жена в разостланной постели.
Тапирчик Дамби захрюкал, насторожил уши, но быстро успокоился и лег в траву, вздрагивая боками. Дамби предпочел бы грязь, и чтоб пожиже. К сожалению, у домика было чисто.
— Хочешь еще курицы? — спросила женщина.
— Нет…
Седой с некоторым удивлением прислушался к собственному ответу, как если бы усмотрел там что-то забавное. Скажем, он хотел курятины, но отказался, сам не зная почему. Или вообще забыл, что на белом свете водятся такие птицы, как курицы.
Он хмыкнул и добавил во второй раз:
— Спасибо. Я сыт.
Женщина не стала спорить, возясь с маринованными чайными листьями. Ловко подсыпая кунжут, арахис и семечки подсолнуха, кроша лук и чеснок, добавляя муку из жареной саранчи, она стряпала десерт, за рецепт которого шеф-повар «Khram Boomboolie» с радостью продал бы душу.
Гася самокрутку в раковине, седой наблюдал за действиями хозяйки. В черепашьих глазках его плескался восторг от наблюдения за работой мастерицы, мешаясь с недоверием человека, привыкшего есть на скорую руку, мало заботясь о вкусовой гармонии.
— А у нас рыбу хорошо готовят, — вдруг сказал он. — Кладут под пресс, чтобы перепрела, затем выгребают массу в кадушку и жарят с острыми приправами. С очень острыми. Чтобы дым из ушей. Только червяков надо сперва выбрать…
— Да? — заинтересовалась хозяйка. — Гарнир нужен или так сойдет?
— С рисом подают. Можно и с просом.
— Как на вкус?
— Вполне.
— Запах?
— Тоже. Если притерпеться…
— Надо будет попробовать. Рыба у нас водится, пресс найдем…
— Пресс есть, — сообщил лысый, появляясь на веранде с пледом в руках. — Все у нас есть. На, держи!..
Если бы кто-то посторонний заглянул в окно первого этажа, он бы увидел гостиную, откуда лысый трубокур принес плед. И не нашел бы в комнате ничего особенного, за исключением знакомых гвоздей-крючков, вбитых в стену, на которых висели марионетки.
Много марионеток.
Разглядеть их в деталях отсюда не удавалось.
Сквозняк гулял по гостиной, шатаясь между открытой форточкой и дверью, захлопнутой не до конца. Сквозняк трогал нити, раскачивал коромысла, и куклы шевелились, делали странные жесты, куда-то шли, оставаясь на месте… Странному спектаклю недоставало одного — зрителя.
Ах, если бы кто-нибудь заглянул в окно!
Увы, никого, кроме трех человек, рядом не было.
Укутав колени пледом, седой привстал, дотянулся до подоконника и взял перчаточную куклу. Сунул внутрь ладонь, вставил пальцы в «рукава» и «шейку». Хватка профессионального кукловода у седого отсутствовала, но справился он легко. Словно лезть пальцами в живого человека ему было бы привычнее, а раз живого нет, то сойдет и перчатка.
На руке старика ожил слепой карлик с несуразно большой головой. Обеими ручками карлик вцепился в стакан, наклонился, как если бы желал хлебнуть водки, а потом отнес стакан ко рту седого.
— Спасибо, — в третий раз сказал старик, благодаря доброго уродца.
Лысый рассмеялся и снял со стены легата-помпилианца. Ловко вертя вагой, подвел марионетку к столику. Он не «терял пола», кукла сохраняла у него воинскую выправку и осанку; он управлял марионеткой без видимых проблем, но хозяйка подняла голову от миски с десертом и одарила лысого таким взглядом, что кто другой на его месте умер бы со стыда.
А лысый ни капельки не умер.
Даже не покраснел.
— Будьте вы прокляты, Борготта! — сообщил он голосом, настолько ледяным, что казалось, голосовые связки предварительно месяц держали в холодильнике. — Чтоб вам в пульсаре гореть! Провалитесь вы…
— У тебя всегда было плохо с чувством юмора, — перебила его хозяйка. — И с чувством плоскости. Так не ходят, так летают. Повесь куклу на место, не позорься…
Карлик на ладони седого взмахнул ручками, опустился на четвереньки, сделавшись похож на тряпичного паучка, и убежал за стакан: хохотать.

— Будьте вы прокляты, Борготта! Чтоб вам в пульсаре гореть! Провалитесь вы в черную дыру вместе с вашим театром, имперсонацией и замашками экзекутора! Да буду проклят я, Гай Октавиан Тумидус, что связался с вами! Впрочем, я уже проклят, раз таскаю вас, словно ядро на цепи…
Так не разговаривают с рабом — пусть даже раб этот ходит на самом длинном поводке, какой сыщется в Галактике. Так разговаривают со свободным.
С равным себе.
Экс-легат сыпал проклятиями, смысл которых разительно контрастировал с его тихим, сухим, холодным, как снег, голосом. А Лючано стоял столбом на пороге каюты и глупо улыбался. Он понимал, что выглядит идиотом, но ничего не мог поделать с ухмылкой — она без спросу лезла на лицо, растягивая рот до ушей.
Словоизвержение хозяина Гая целиком умещалось в одном коротеньком, не произнесенном вслух слове:
«Свобода…»
— …до седьмого колена! До двенадцатого! Позор, отставка, унижение, снова унижение — я никогда не терял сознания, ставя клеймо! — слышите, Борготта?! — никогда! — бездарный рейд, где мне пришлось вас спасать: мне! — спасать!! — раба!!! — стая в облаке… Моя «Этна»! Серьезнейшие повреждения! — у нас потери…
«Ну да, конечно. И галеру тоже я поломал. Полагаю, скоро меня обвинят в нарушении законов термодинамики…»

…он пришел в себя без посторонней помощи. В навигаторской рубке, в кресле «запасного аккумулятора». Тупо глядя, как присланные рабы под руководством знакомого санитара выносят из рубки ворчуна-навигатора. Судя по тому, что тащили его головой, а не ногами вперед, ворчун был жив.
Галера никуда не летела.
«Этна» висела в открытом космосе. Мириады звездных глаз рассматривали ее, моргая с нескрываемой брезгливостью. «Могила „Пионера“» виднелась далеко за кормой, на обзорнике заднего вида. Рядом медленно дрейфовал второй корабль. Вид его оставлял желать лучшего: мятая и покореженная обшивка, надстройки сканеров и импульсных пушек вырваны «с мясом», пробоина в середине корпуса на скорую руку залеплена герметиком. Звездолет напоминал жестянку, которую злодеи-мальчишки привязали на хвост коту.
Впрочем, «Этна» наверняка выглядела не лучше.
Двое из «резервного квартета» обмякли в креслах без сознания. Лючано не был уверен, живы ли рабы. Но вставать, щупать пульс или звать кого-то не было никаких сил.
Нет, он не чувствовал себя избитым или измочаленным — скорее, опустошенным. Во всеобъемлющей пустоте, царившей внутри, далеко, на самой периферии, слабо пульсировало что-то маленькое, живое и теплое. Не страшное, а просто очень одинокое и потерянное.
Часть, оторванная от целого.
Воплощенное желание снова стать частью чего-то большего, завершенного. Например, частью Лючано Борготты по прозвищу Тарталья. В конце концов, почему бы и нет? Если только…
Татуировка молчала.
Маэстро Карл и Гишер Добряк молчали тоже.
Проводив носилки с напарником, толстяк-навигатор, похожий на восставшего из гроба мертвеца, кинулся к пульту. Там мигал сигнал персонального вызова. Вызов шел не через корабельную систему оповещения — по закрытой линии.
«Наверное, система оповещения накрылась…»
Включив эмитор голосферы, толстяк сунулся внутрь. Сфера сделалась матово-серой, блокируя звук и изображение для внешнего наблюдателя. Через минуту навигатор вынырнул обратно.
— Ты, — палец, похожий на знаменитую сардельку «бони», уставился в грудь Лючано. — Живо в каюту хозяина Гая.
Опустошенность, прихватив за компанию подругу-рефлексию, удрали прочь и затаились до поры до времени. Вскочив, Тарталья резво понесся по коридору: выполнять приказание.
Дверь в покои легата была не заперта.
— Раб Борготта прибыл.
Тумидус не обернулся, в задумчивости прохаживаясь по апартаментам, которые язык не поворачивался назвать «каютой». Сегодня здесь царил беспорядок. Штандарты на стенах висели криво, нижний ряд висюлек люстры (канделябра?) был разбит вдребезги. На столе громоздились бокалы и артиллерийская батарея бутылок — полных, пустых и початых в разной степени. В пепельнице дымилась толстая, неряшливо скрученная сигара, лохматясь табачными листьями. На одном из бокалов явственно виднелся след губной помады. Однако придвинутые к столу кресла с высокими спинками пустовали.
Попойку легат устроил, что ли?
С горя?
Или, наоборот, по случаю счастливого избавления?
На счастливо избавленного хозяин Гай походил мало.
— Так и быть, я ненадолго сниму клеймо, — сказал Тумидус, обращаясь к ближайшему пустому креслу, которое стояло спинкой ко входу.
Он обернулся к Лючано, со злобой прищурился…
Мир мигнул, словно реальность дала сбой, как это бывает с электронным изображением. Больше ничего не изменилось.
— Будьте вы прокляты, Борготта!..
— …будь проклят день, когда я связался с вами! Вы как чирей на заднице! О, с каким наслаждением я выдавил бы вас…
Из кресла раздался короткий, довольно гнусный смешок. Кресло крутанулось на винтовой ноге, открыв взгляду Папу Лусэро. Слепой карлик, забравшись в бархатные недра с ногами, скалил белоснежные зубы в усмешке. Темные очки, скрывавшие бельма антиса, играли масляными отблесками.
— Ах да… Знакомьтесь, Борготта: Лусэро Шанвури, антис Китты.
— Мы знакомы, — еще шире улыбнулся Лючано. — Папа мотает срока за хулиганство, любит выпить рюмашку, задирается к туристам и колотит своих жен, когда пьян. Думаю, что, когда он трезв, жены колотят его…
Антис с удовольствием кивнул, подтверждая сказанное, извлек из пепельницы сигару и, затянувшись, выпустил в сторону легата смачный клуб дыма. После чего ухватил коротенькой ручкой бутылку с золотой этикеткой и сделал глоток прямо из горлышка.
На паука-гиганта, крошащего дэвов и кракенов, словно повар — огурец для салата, а также на Космическое Дыхание Джа, грозу буйных флуктуаций континуума, он не походил ни капельки.
Скорее на босяка и пьяницу.
— Налейте и мне, Гай.
Тумидус сверкнул глазами, как если бы вместо выпивки собирался отвесить наглецу оплеуху. Чернее тучи, завис над скопищем бутылок: веселая радуга ликеров, кристально-прозрачная сицера, темное золото «Потио Кондатина», благородный пурпур «Имперской Громовицы»… Выбрав квадратный штоф густо-синего стекла, легат на треть наполнил один из бокалов — тот, что с помадой, скотина! — прозрачной жидкостью.
Лючано принюхался, учуяв легкий, чуть терпкий аромат фруктов. Тутовая водка. В голову бьет без промаха, как кулачный боец. Что и требуется свободному человеку для полного счастья.
— Я поражаюсь вам, Борготта! И со всеми-то вы знакомы, и везде успели напакостить, и в любой заднице вы затычка…
Кажется, Тумидус решил отыграться за водку.
— Я был бы счастлив отделаться от вас, Борготта. Избавиться раз и навсегда. Но поправка Джексона-Плиния не имеет обратной силы. Я не могу подать заявление: дескать, передумал, забирайте вашего уголовника обратно в тюрьму! Освободить вас полностью я тоже не вправе, не обольщайтесь. Вы должны отбыть свой срок до конца. Ну, что прикажете с вами делать?..
«Усыновить», — подсказал издалека маэстро Карл. Папа Лусэро откликнулся дробным смешком.
— В любом случае видеть вас рядом с собой я больше не желаю. Ни в каком качестве! Вы, Борготта, — ходячее стихийное бедствие! Вы — неудачник, и это заразно. Вы притягиваете беды и неприятности со всех уголков Вселенной. Лучше я буду держать вас подальше от себя. В тихом и безопасном месте, чтобы у вас не было и шанса наступить на очередные грабли, которые аукнутся сторицей! Через три года я верну вас на Китту и постараюсь забыть, как дурной сон…
Расхаживая по каюте, Тумидус говорил все громче. Почти кричал. Возможно, виной тому было изрядное количество спиртного, булькавшего в желудке легата.
— Юлия, например, предложила отдать вас в гладиаторы. А я колеблюсь. С вашей «удачей»…
В гладиаторы?! Хорошенькая шуточка! Чтобы раба Борготту быстренько прикончили на арене или где там режут друг дружку помпилианские гладиаторы? А Тумидус умоет руки: ничего не знаю, лично не присутствовал, моей вины в этом нет?
Он не имеет права!
«На твоем месте, — вздохнул Гишер, — я бы не спешил качать права…»
— В любом случае клеймо я с вас снимаю. Ибо не желаю постоянно быть связанным с таким ублюдком, как вы. Погодите радоваться, Борготта! Это не означает свободы. Вместо клейма на вас будет ошейник. Ошейник семилибертуса. Это заметное послабление, так что будьте довольны. Только не думайте, что я это делаю из симпатии к вам!
— Как можно, Гай! Мне такое и в голову не могло прийти!
— В вашу голову может прийти любая дрянь. Вы допили? Приступим. Станете сопротивляться?
— А это поможет?
— Нет.
Лючано взглянул на Папу Лусэро. Карлик едва заметно кивнул, подтверждая справедливость слов легата.
— Не стану.
— И у вас в данный момент ничего не болит? — докапывался легат. — Мне сейчас только обморока не хватало!..
— Сегодня лучший день в моей жизни, — ответил Лючано Борготта. — Не бойтесь, Гай, у меня ничего не болит.

Снег.
Степь.
Знакомая степь, насквозь продуваемая стылым ветром.
Знакомый деревянный щит, к которому его привязывают. Правда, на сей раз Тумидусы работали спустя рукава и привязывали Лючано абы как. Чисто для порядка. Он ведь обещал не сопротивляться.
Что ж, давши слово — держись.
Горн не горел. В поле зрения возник очередной гард-легат с металлическим ошейником в руках. От ошейника тянулась длинная цепь, глухо позванивая на ветру. Когда мерзлое железо коснулось шеи, Лючано вздрогнул. Не от холода — от странности. За спиной Тумидуса, закреплявшего ошейник, сквозь снежную мглу проступил мираж.
Такое случается в пустынях.
Но здесь?!
Двухэтажный дом с черепичной крышей тонул в зелени яблонь и криптомерий. На веранде сидели двое стариков, куря и попивая водочку; за перилами, у вкопанного в землю стола, возилась пожилая хозяйка, стряпая ужин. Расстояние было слишком велико: лиц не разглядеть.
И не надо.
Старики смотрели в его сторону.
Они ждали.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ 
Январь—май 2006 г.